Памяти Степана Ильёва icon

Памяти Степана Ильёва




Скачати 211.07 Kb.
НазваПамяти Степана Ильёва
Дата04.08.2012
Розмір211.07 Kb.
ТипДокументи


Е. К. Соболевская (Украина)

Памяти Степана Ильёва


«ТЫ ЕСИ», или «ES, ERGO SUM»

(Смерть Р.-М. Рильке в свете творческой установки М. Цветаевой)


Frühe erlernten die Götter

hälften zu heucheln. Wir, in das Kresen bezogen

füllten zum Ganzen uns an, wie die Scheibe des Monds.1


R.-M. Rilke Elegie für Marina

В творческом наследии М. Цветаевой размышления о смерти занимают особое место. Как правило, поводом для этих размышлений служила не смерть как таковая, а смерть дорогих её сердцу людей, смерть конкретная, состоявшаяся. Смерть другого (других) следовала за ней неотвратимо. Она как будто непосредственно ей в лицо смотрела, касалась именно её экзистенции. И Цветаева свой взор от её лика никогда не отворачивала. Она всех своих близких в слове отпела: кого по зову сердца, а кого и по воле долга. И поступала она так сознательно, понимая, что, отпевая отошедших, постепенно и сама переселяется на тот свет. «Чем больше я вас оживляю, – писала Цветаева обращаясь к умершим, – тем больше сама умираю, отмираю для жизни, – к вам, в вас – умираю. Чем больше вы – здесь, тем больше я – там. Точно уже снят барьер между живыми и мертвыми, и те и другие свободно ходят во времени и в пространстве – и в их обратном. Моя смерть – плата за вашу жизнь. Чтобы оживить Аидовы тени, нужно было напоить их живою кровью. Но я дальше пошла Одиссея, я пою вас – своей» (курсив мой – Е.С.) (Т. 4. С. 409 – 410).

Специфическая позиция М. Цветаевой по отношению к смерти проявляется уже в том, что её не устраивала ни обычная, кладбищенская могила, ни случайная, кладбищенская связь между лежащими рядом. Могила вообще понималась ею как единственное место на Земле, где умерший отсутствует. Цветаева обустраивала для своих близких некий ино-некрополь, некую третью действительность вне просто-жизни и просто-смерти. Она знакомила и соединяла умерших поверх барьеров времени и пространства.

По возможности Цветаева учитывала буквально все, что касалось обстоятельств кончины умершего: час, день, год, место, последнюю фотографию, последнюю прочитанную или написанную книгу, наконец, – саму форму смерти (от чего и как именно умер (или умерла)). Однако эти чисто эмпирические подробности переводились ею в иной план: она принимала их в качестве символов иного, в качестве указателей, ниспосланных свыше.2 Через смерть, как через животворящую призму, Цветаева заново всматривалась в жизнь. Смерть действовала на земной путь её близких, подобно реактиву, позволяющему одновременно увидеть и чисто человеческую грань умершего, и грань его творческого бытия. Жизнь через смерть как бы выворачивалась, показывая себя в своем истинном виде: исчезали несущественные моменты, яснее и жестче проступали существенные, давали о себе знать новые, невидимые доселе черты. В итоге перед нами открывалась окончательно высвеченная полная жизнь, включающая в свое лоно смерть – теперь уже – плод жизни: из него всё произрастало, к нему всё устремлялось.

И хотя Цветаева таким образом поступала по отношению к смерти каждого близкого ей человека, всё же была в её жизни смерть, осмысление которой стало для неё событием из ряда вон выходящим – смерть Райнера Рильке. Именно эта смерть, преломленная сквозь призму творческого самосознания, помогла ей обрести ту избыточную степень духовного видения, какую можно охарактеризовать как абсолютное утверждение чужого бытия: «ты еси».

Как известно, Цветаева узнает о кончине Рильке 31-го декабря накануне Нового 1927 года. Для цветаевского сознания, настроенного в высшей степени символически, было необходимо увидеть в смерти Рильке прообраз смерти-искупления, смерти-жертвы. Рильке – поскольку он являлся для Цветаевой воплощением самой Поэзии – должен был умереть какой-то особой смертью, ни с чем не сравнимой. Кроме того, ей нужна была некая чувственно осязаемая красота данного часа, его единственность, необратимость. Но, когда Цветаева обращается к ближайшим обстоятельствам смерти поэта, эмпирика ставит её в тупик. Две вещи, очень важные для неё – дата смерти Рильке и причина его смерти – оказываются бессмысленными: поэт умер не в свой день и не в свой год, да к тому же ещё от «испорченной» крови. Так, на следующий день после получения известия о кончине Рильке Цветаева пишет Пастернаку: «… он умер 30-го декабря, а не 31-го3. Еще один жизненный промах. Последняя мелкая мстительность жизни – поэту» (Т. 6. С. 266). Но это был первый естественный удар смерти.

Далее, в течение двух последующих месяцев, Цветаева создает произведения, которые адресованы непосредственно Рильке – «Новогоднее» и «Твоя смерть». И здесь её творческая установка меняется коренным образом. По окончании данных произведений Цветаева только укрепляется в своём особом отношении к событию смерти Рильке. Это отношение не изживается и спустя два года после кончины поэта. Так, в предисловии к переводу писем Рильке на русский язык она пишет следующее: «Мне не хочется писать о Рильке статью. Мне не хочется говорить о нем, этим изымая и отчуждая его, делая его третьим, вещью, о которой говоришь, вне меня. (Пока вещь во мне, она – я, как только вещь во-вне она – она, ты нет, ты опять – я).

Мне хочется говорить – ему (точней – в него), как я уже говорила в «Новогоднем письме» и «Твоей смерти» <…>. Что мне в том, что другие слышат, я не им говорю, ему говорю. Не им о нем, ему – его же. Ибо он именно та вещь, которую я хочу ему сказать, данный он, мой он, он моей любви, нигде вне её не существующий». И ближе к финалу: «Вскрыть сущность нельзя, подходя со стороны. Сущность вскрывается только сущностью, изнутри – внутрь, – не исследование, а проникновение. Взаимопроникновение. Дать вещи проникнуть в себя и – тем – проникнуть в неё» (Т. 5. С. 317, 322).

Данные строки со всей настоятельностью понуждают нас к мысли, что творческая установка Цветаевой действительно есть нечто большее, чем просто художественное видение. Это особая ступень и особая степень глубины проникновения в так называемое чужое бытие и утверждение его не в качестве объекта, а в качестве другого субъекта – «ты еси». И одно дело, когда мы можем данную установку предугадывать и даже ясно распознавать в том же «Новогоднем», и совсем другое, когда данная установка ещё и является фактом самосознания автора.

Но прежде чем мы обратимся непосредственно к произведениям Цветаевой, восстановим в памяти тот сущностный смысл «ты еси», который был утвержден в контексте работ Вяч. Иванова. Ведь именно благодаря ему «ты еси» и было введено в культурный оборот Серебряного века совместно с двумя древнегреческими высказываниями (надписями) – «Ты еси» и «Познай самого себя».

* * *

Как известно, две выше обозначенные надписи были начертаны на фронтоне храма Аполлона в Дельфах и толковались в античные времена как призыв (или приветствие) бога к человеку («Познай самого себя») и как достойный со стороны человека ответ («Ты еси»).4 У Иванова они обретают более тесную связь: если человек действительно способен осуществить акт истинного самопознания, то он будет заключаться в ненахождении своего обособленного «я» как некой постоянной величины и, одновременно, в его обретении в отношении к «Ты еси» и через «Ты еси». Ищущий может обнаружить своё так называемое я только там, где оно трансцендирует за самое себя, только там, где оно бесконечно и неустанно выходит за свои эмпирические пределы и перетекает в многоликий и единосущий мир Ты. И пока этот глубинный поворот к Ты в человеке не происходит, он не познал самого себя, не осуществил необходимого для него самого духовного акта самопознания в его единственно истинном, остраненном виде: обретение сокрытого в я Ты еси.5

В свою очередь, через признание единого, всеобъемлющего ^ Ты еси, мы можем выйти к признанию бесконечного множества ты еси. Если первый шаг не осуществлен, то мы по-прежнему будем находиться в мире, расколотом на чуждые друг другу сферы, в мире, где я налагает свою волю на другое ты и опознает в нем не ты еси, а свои чувства, свои идеи, свои стремления. В таком мире я знает исключительно то, что оно само мыслит о данном ты, оно не проникает в ты и не узнает самого себя как ты. Но как только поворот к Ты еси осуществлен, человек не просто обязан против своего внутреннего нежелания к другим ты как к ты еси повернуться, он просто как бы уже естественно вывернут через себя эмпирического в себя самого сокровенного и обращен ко всему сущему ликом к лику, поскольку все сущее таит в себе подобие и причастность «Ты» и в качестве сущего, в качестве «ты еси» родится через «Ты еси» и пребывает. Проникновение в чужое я, как акт любви – именно к этому речению прибегает Иванов, поясняя суть специфической настроенности человека по отношению к миру других ты.

Человек, совершивший акт истинного самопознания, не налагает свою волю на поверхность вещей, но утверждает чужое бытие – «ты еси», ибо только в нем и через него он ощущает свою онтологическую укорененность. «… Чужое бытие, – уточняет Иванов, – перестает быть для меня чужим, «ты» становится для меня другим обозначением моего субъекта. «Ты еси» – значит не «ты познаешься мною, как сущий», а «твое бытие переживается мною, как мое», или: «твоим бытием я познаю себя сущим». Es, ergo sum6»7 (курсив мой – Е.С.).

Для полноты акта истинного самопознания недостаточно познать себя только через мир живых, незавершенных ты еси; нужно непременно суметь обнаружить в себе тех и себя тем (теми), кто уже завершен и находится за чертой мира явлений, но также в Ты еси и в каждом из нас, всё ещё здесь пребывающих, таинственно и неизменно присутствует. Иванов неоднократно оговаривает тот момент, что от осознания нашей живой связи с отцами зависит полнота нашей действительной жизни, ибо они уже стали «старшими» во времени и «большими» в силе. Они уже преображены смертью и запечатлены в бытии во всей своей единственности и неповторимости. И через правильно сохраненную память об умерших, через утверждение их как ты еси мы причащаемся той сфере жизни, которая на субъективно-психологическом уровне расценивается в качестве трансцендентной, тогда как на самом деле она в своем сущностном бытии таковой не является. Для человека, осуществившего акт истинного самопознания, по большому счету нет ни того, ни этого света, но есть некая целостность, некая одновременность пребывания всех в Ты еси.

Следуя ключевым тезисам Иванова, можно сказать, что человек, совершивший акт истинного самопознания, узнаёт себя в качестве существа соборного.

* * *

Мы не располагаем точными данными, была ли знакома Цветаева с соответствующими положениями Иванова. Это, в конце концов, не столь существенно. Существенным остается тот факт, что событие смерти Рильке осмыслялось Цветаевой в свете заданного контекста.

Итак, «Новогоднее» адресовано непосредственно Рильке, самому Рильке, теперь уже запечатленному в бытии во всей своей единственности и неповторимости. Он уже стал «старшим» во времени и «большим» в силе. Он обладает абсолютным слухом и абсолютным видением. Он – абсолютный, реальнейший читатель. И Цветаева, поскольку она хочет быть услышанной, вынуждена рассчитывать именно на такового. Пространство стиха – единственное место, где она как поэт может встретиться с поэтом. И для того чтобы чаемая ею встреча состоялась, данное пространство должно быть организовано особым образом. Это пространство может выталкивать или отталкивать нас, находящихся в мире дольнем, но оно ни в коем случае не должно оттолкнуть Рильке, находящегося отныне в мире горнем. И Цветаева как бы забывает о своей земной привязанности; она действительно проникает, перетекает в своего теперь уже многими очами зрящего адресата.

Этим бесконечным желанием проникновения в него как в «ты еси» обусловлена и поэтика её произведения в целом, и предельная, неземная напряженность её поэтического слога.

Мы сталкиваемся с постоянными смещениями (сдвигами) языковых планов повествования, причем смена их совершенно непредсказуема. Текст буквально переполнен, казалось бы, излишними уточняющими предложениями и различного рода отступлениями, прерывающими основную мысль автора, должную быть (с нашей, дольней позиции) более последовательной. Цветаева стремится учесть и сказать одновременно всё8. Усложнен и сам иконический образ стиха с его постоянными переносами (анжабеманами), тире, скобками. Некоторые участки текста крайне трудны для восприятия, если их читать последовательно, строчку за строчкой, как это обычно принято. К примеру:

<…>

Нет ни жизни, нет ни смерти, – третье,

Новое. И за него (соломой

Застелив седьмой – двадцать шестому

Отходящему – какое счастье

Тобой кончиться, тобой начаться!)

Через стол, необозримый оком,

Буду чокаться с тобою тихим чоком

Сткла о сткло? Нет – не кабацким ихним:

Я о ты, слиясь дающих рифму:

Третье. (Т. 3. С. 134)

Данные строки должны быть прочитаны, по крайней мере, дважды: отдельно текст без текста в скобках и отдельно текст в скобках. Все эти языковые сдвиги, изломы и смысловые разрывы стиха являются свидетельством многоплановости, полицентричности мышления автора. Текст послания как бы вывернут, не скоординирован по отношению к пространству дольнего мира. Он дан нам в перспективе «извращенной», или обращенной (обратной), которая совершенно не извращена и вполне скоординирована по отношению к миру ноуменальному.

Для того чтобы «чужое» бытие было утверждено в качестве второго субъекта, в качестве сущего ты, необходим трансцензус автора в это ты и переживание его бытия как своего. Через проистечение в другого Цветаева опознает и себя сущей в ином качестве: ино-мыслящей и, соответственно, ино-говорящей, причем, заметим, говорящей не на том языке, на каком она говорила с Рильке прежде.9 Отказ Цветаевой от немецкого языка в пользу русского здесь опять-таки оправдан новым местонахождением её адресата. И не только потому, что тот свет «все-язычен» и Рильке должен без особых затруднений прочитать написанное, но и потому, что Русь по духу своему (а Рильке, как мы помним, бывал на Руси и Русь любил) более всего на тот свет похожа:

<…> Связь – кровная у нас с тем светом:

На Руси бывал – тот свет на этом

Зрел. <…> (Т. 3. С. 133)

С утверждением Рильке в качестве «ты еси» согласован и визуальный план цветаевского послания. Автор не придерживается какой-то одной устойчивой точки зрения. Его глаз постоянно перемещается с этого света на тот и с того света на этот, пытаясь охватить мир в целом. Но независимо от точки нахождения автора и направленности его взгляда, здесь не ощущается никакого авторского своеволия. Автор что называется волит безвольно. Его воление сводится лишь к тому, чтобы как можно глубже, многограннее и дольше переживать бытие другого субъекта как своё собственное. Всё увиденное и удержанное в поле зрения просеивается через «ты еси». Цветаева смотрит на мир не своими очами, но очами странствующей души Рильке или же вопрошает о положении вещей во Вселенной:

Не ошиблась, Райнер, рай – гористый,

Грозовой? Не – притязаний вдовьих –

Не один ведь рай, над ним – другой ведь

Рай? Террасами? Сужу по Татрам –

Рай не может не амфитеатром

Быть. (А занавес над кем-то спущен…)

Не ошиблась, Райнер, Бог – растущий

Баобаб? <…> (Т. 3. С. 135)

Благодаря такому реальнейшему проникновению, проистечению в другого Цветаева получает некий дополнительный, совершенно остраненный орган зрения. Она видит не только Землю как одну из звезд и моря как «блюдца» и не только гористый рай и простирающегося в бесконечность «Баобаба», но – себя, вернувшуюся в начало начал и распростершуюся в мирозданье:

<…> (ночь, которой чаю:

Вместо мозгового полушарья –

Звездное!) ( Т. 3. С. 133)

Данные и вышеприведенные строки служат явственным подтверждением слов Цветаевой: живые и мертвые свободно ходят во времени и пространстве и в их обратном. И эта необходимая полнота пространства и полнота времени, где отсутствуют непроходимые границы, обретается через топос стиха. Это не пространство жизни, не пространство смерти, ибо «нет ни жизни, нет ни смерти». Это некая третья действительность, рождающаяся в сам момент проистечения я в ты и ты в я.

Заметим, что Цветаева по отношению к Рильке неизменно придерживается именно такого словоупотребления: «Если ты, такое око – смерклось <…> »; «Буду чокаться с тобою тихим чоком <…> я о ты»; «есть ты – есть стих: сам и есть ты – Стих!» (курсивы – М. Цветаевой). Она нигде не проговаривается по отношению к нему в третьем лице – «он». Это означало бы признать смерть Рильке в качестве события, не касающегося её непосредственно, а самого Рильке – мертвым, безнадежно переместившимся в мир объектов, или же в безликий мир «Я – Оно».

Таким образом, позиция Цветаевой по отношению к её личному умершему полностью противопоставляется позиции обыденной и довольно распространенной. Суть последней состоит в следующем: «Люди обращаются друг к другу во втором лице, которое и является вторым в силу этого обращения, а к третьему лицу «обратиться» нельзя. <…> Что же касается покойника, то это третье лицо никогда не станет вторым; умерший навсегда останется третьим; мертвый не для кого не будет Ты; лишенный возможности общаться, он всегда и для всех будет только Он. <…> У покойника нет никаких отношений, но не в том позитивном смысле, в каком Абсолютное выше всяких сопоставлений; он скорее "безотносителен". Отношения <…> сводятся к нулю отсутствием одной из сторон, они отрицаются ее несуществованием; отношения сущего с несущим — это нулевая взаимосвязь»10.

Отдавая свою кровь (жизнь), дабы напитать и оживить любимые тени, Цветаева, по её же словам, расплачивалась смертью, но смертью своего эмпирического я, тогда как взамен получала неизмеримо большее. И весь парадокс состоит в том, что чем сильнее и больнее отзывалась в её душе утрата близкого человека, тем прочнее и глубже она в конце концов ощущала свою в мире укорененность в качестве сущего и неизменно пребывающего «ты еси». Смерть же Рильке вытолкнула её на те высоты, где она никогда бы не смогла по собственной воле оказаться: не перемещение в другого, не обнаружение себя в трансцендентном ей бытии другого, а открытие, обнаружение в себе, в сфере своего бытия другого бытия, бытия «ты еси» как имманентно ей присущего, как иного модуса её же собственного бытия. – «Сущность вскрывается только сущностью, изнутри – внутрь, – не исследование, а проникновение. Взаимопроникновение».

Удерживаясь в этой смертью дарованной установке, Цветаева не видит смерть в её обыденной эмпирической данности. Если, с точки зрения дольнего мира, могила близкого человека расценивается в качестве места, где умерший всё же хотя бы каким-то образом находится, то с высоты её теперешнего местопребывания всё оборачивается иначе: могила является тем единственным в мире местом, где её остраненное око Рильке как раз и не находит:

Отвлекаюсь? Но такой и вещи

Не найдется – от тебя отвлечься.

Каждый помысел, любой, Du Lieber,

Слог в тебя ведет – о чем бы ни был

Толк (пусть русского родней немецкий

Мне, всех ангельский родней!) – как места

Несть11, где нет тебя, нет есть: могила. (Т. 3. С. 133)

Заметим, что утверждаемое Цветаевой положение вещей нисколько не соответствует не только обыденным представлениям, но и представлениям, сформированным у нас на основе классических поминальных произведений «На смерть…» или «Памяти…», где топос могилы зачастую служит средоточием мысли автора, поскольку могила умершего почитается живыми в качестве условного места встреч и проведения соответствующих обрядов. И это опять-таки не просто субъективное, своевольное нововведение Цветаевой. Она отныне не руководствуется порывами своего эмпирического «я». Оно в качестве центра её самосознания отсутствует, ибо вся воля отдана на утверждение «чужого» бытия – «ты еси». А в свете данной установки является истинным именно то положение вещей, какое представлено у Цветаевой. Его-то, что немаловажно учитывать, утверждал и сам Рильке в своем стихотворном послании к ней:

Liebende dürften, Marina, dürfen so viel nicht

von dem Untergang wissen. Müssen wie neu sein.
^

Erst ihr Grab ist alt, erst ihr Grab besinnt sich, verdunkelt


unter dem schluchzenden Baum. Besinnt sich auf Jeher.

Erst ihr Grab bricht ein; sie selber sind biegsam wie Ruten,

was übermässig sie biegt, ründet sie reichlich zum Kranz.

Wie sie verwehen im Maiwind! Von der Mitte des Immer,

drin Du atmest und ahnst, schliesst sie der Augenblick aus.12

(Цит. по: Т.6. С. 445)

Рильке – Du Lieber – с обретенной Цветаевой точки зрения, оказывается везде, куда ни был направлен её любящий взор. Его ты как бы вывернулось из самого-себя-эмпирического, и, миновав положенные эмпирикой пределы, действительно перешло в многоликий и единосущий мир Ты, где нет преходящих мгновений, где всё есть и ничто не становится.

Если мы способны принять новую творческую установку Цветаевой, то мы постигнем и эмпирический час смерти Рильке в иной плоскости. Как мы помним, на первых порах он воспринимался Цветаевой в качестве «последней мелкой мстительности жизни – поэту» и в смысловом отношении выглядел совершенно бессмысленным. Теперь, опять-таки благодаря особой творческой установке, Цветаева усматривает в этом часе онтологический час высшего порядка с его необратимой исполненностью в смысле – Рождество Христово.

В эмпирически данный час Рильке умирает, но на другом срезе бытия он, причастный сущностному миру «Ты еси», рождается в новую жизнь. Строки из «Новогоднего», отсылающие нас к событию Рождества, есть тому подтверждение:

< ... > (соломой

Застелив седьмой – двадцать шестому

Отходящему – какое счастье

Тобой кончиться, тобой начаться!)

И ближе к финалу:

В небе лестница, по ней с Дарами... (Т. 3. С. 134, 136)

И это, как и всё оговоренное выше, не просто поэтический прием, значимость которого определяется сферой поэтики. Это и не обычная, навязываемая извне, эстетизация действительности, в данном случае – события смерти. Это, если можно так сказать, онтологизация эстетического: выход через текст, эстетический феномен, к самим первоистокам бытия, к самому онтологически утвержденному положению вещей.

То, что смерти на самом деле нет, а слова «жизнь» и «смерть», разделяющие единосущий мир бытия на живых и мертвых – «заведомо-пустые сплеты», для Цветаевой очевидно. Но эта очевидность не содержала бы полноту истины, если бы Цветаева не увидела в новом свете причину смерти Рильке и оставила её такой, какая известна всем – белокровие, или «Blutzersetzung» (разложение крови), как она её именовала по-немецки.

В Новогоднем послании Цветаева буквально налагает запрет на свои уста, отказываясь даже от самого словосочетания твоя смерть: «Рассказать, как про твою узнала?»; «Рассказать, что сделала, узнав про..?». Действительно, поздравление с новым светом, с новым оком, с новым слухом и твоя смерть – трудно совместимы. Однако не исключен и тот факт, что Цветаева тогда ещё сознавала смерть Рильке в качестве его смерти, в качестве отчужденной вещи, а не в качестве необходимой, единственно возможной твоей смерти. В этой твоей (= своей) смерти ей, по-видимому, ещё нужно было вызреть. И лишь спустя время она решается произнести вслух заветное и до сей поры запретное словосочетание – «Твоя смерть» (именуя таким образом следующее послание на тот свет).

В данном произведении причина смерти Рильке – явление символического порядка, в форме которого возвещает о себе нечто существенно большее – Жизнь поэта в её целостном смысле.

«Знаю, – обращается Цветаева к Рильке, – что медицинская болезнь, от которой ты умер, лечится переливанием крови, то есть близкое лицо, хотящее спасти, отдает свою. Тогда болезнь – кончается. Твоя болезнь – началась с переливания крови – твоей – во всех нас. Больным был мир, близким лицом его – ты. Что тогда спасёт перелившего!

Поэзия ни при чём. «Только лишняя порча крови», «что зря кровь портить», – так говорит быт. Предел этого «зря» и «лишнего» – окончательная порча крови, то есть смерть. Твоя смерть» (Т. 5 С. 204).

Здесь смерть Рильке понимается в качестве единичного, законнорожденного события, замены которому нет. «Blutzersetzung» – никак иначе «германский Орфей» умереть не мог. Это не просто-смерть, являющаяся закономерным следствием болезни тела, обезличенная, бессмысленная, ни на что, кроме как на факт биологической реальности (болезнь-причину), не указывающая. Это смерть остраненная: она – закономерное следствие творческой жизни Рильке, и она же – причина и исток данной жизни. Именно такая жизнь, сращенная именно с такой смертью, своей смертью, нужна была больному миру, и она в мире состоялась, воплотилась во всей полноте. Мир спасен жертвенной смертью поэта. И сам поэт через свою, выношенную всею жизнью смерть заново рождается в ино-жизнь – полную, единичную, неповторимую.

Это видение уже не отсюда, не от мира сего. Взгляд Цветаевой «вывернут», необратимо направлен из будущего в настоящее против обычного хода событий. Она зрит будущее, которое уже имеет место в настоящем (но не в августиновском смысле – ожидаемого (предполагаемого) в настоящем будущего, а в смысле будущего, исполнившегося здесь и теперь). Она расширила пределы своего видения до такой степени, что смерть открылась ей в качестве телеологической причины жизни, т. е. вросшей в самое лоно жизни. Или другими словами: она пережила смерть с точки зрения «ты еси».

Как и прежде, Цветаева не налагает свою субъективную волю на поверхность вещей. Оправившись после естественного удара смерти, вызрев в этой смерти как в твоей (= своей) смерти, её творческая мысль выстраивается на допущении и доверии тому, что свершившееся в бытии событие смерти, данное нам в такой-то час, в таком-то месте, в такой-то форме, есть Божественное Провидение, а не действие злого рока. Не губительницей предстает смерть с точки зрения «ты еси», но – Родительницей, принимающей в своё живительное лоно умершего.

Позиция Цветаевой по отношению к смерти Рильке согласуется с тем глубинным постижением феномена смерти, которое запечатлено в творчестве самого поэта.

Для Рильке всегда был важен неразличимый для обыденного сознания момент – сращенности смерти с жизнью. Он не принимал смерть в качестве факта биологической реальности, в качестве закономерного следствия болезни тела. И, кстати говоря, по беглому замечанию М. Бланшо, Рильке «категорически отказывался узнавать, от чего он умирал, не желая быть связанным со своим концом знанием общего порядка»13 (курсив – М. Бланшо).

Смерть, как полагал Рильке, прорастает из недр каждой отдельной жизни, она присутствует в её лоне, в её чреве. Подобно матери, вынашивающей и взращивающей свое дитя, мы вынашиваем и взращиваем свою смерть, каждый именно свою, единственную и единичную. И жизнь лишь тогда предстает в полном виде, когда в ней естественным, ненасильственным образом вызревает смерть. Смерть (der Tod) зачастую именуется Рильке плодом (die Frucht), что сразу же дает два смысла: «плод» в смысле начала жизни и «плод» в смысле конечного её результата. Der Tod (= die Frucht) – центр всего происходящего, вокруг него заверчена вся жизнь. Такая особая смерть, согласно убеждениям Рильке, по природе задана всему сущему без исключения. Дело живущих состоит в том, чтобы природную заданность воплотить: сделать смерть имманентной по отношению к нашей жизни, опознать и принять её как необходимый исток, к которому должна быть терпеливо устремлена вся наша жизнь.

В «Дуинских элегиях» и в «Сонетах к Орфею» Рильке настойчиво провозглашает смерть в качестве другой, невидимой стороны жизни. Истинная жизнь, с его точки зрения, простирается на обе сферы, включая и тот свет и этот. В одном из писем, где он размышлял о названных произведениях, мы найдем следующие строки: «Мы – здешние и нынешние – ни на минуту не удовлетворяемся временным миром и не связаны с ним; мы непрестанно уходим и уходим к жившим ранее, к нашим предкам, и к тем, кто, по-видимому, последует за нами. И в этом самом большом «открытом» мире и пребывают все; нельзя сказать, чтобы «одновременно», ибо как раз отсутствие времени и обуславливает то, что все пребывают. Преходящее всюду погружается в глубокое бытие»14 (курсив – Р.-М. Рильке).

Эти же представления о единстве смерти и жизни, об укорененности всего преходящего в едином целостном мире воплощены и в элегии Рильке, посвященной Цветаевой. И не исключено, что, вступая в посмертный диалог с поэтом, Цветаева сознательным образом ориентировалась на все известные ей тексты, и в особенности на единственное поэтическое послание Рильке, обращенное непосредственно к ней.

Как мы имели возможность убедиться, установка Цветаевой по отношению к событию смерти Рильке не имеет ничего общего с познавательной установкой по отношению к другому как к объекту. Это и не так называемая дивинация, не перемещение в другого как в нечто трансцендентное другому субъекту. Это и не воспоминание об умершем – о нём; не дань памяти умершему в смысле нашего долга перед ним. Это именно добровольная (свободная) п е р е д а ч а своей памяти тому, у кого память сейчас отсутствует, ибо он по отношению к земному миру погружен в забвение. Это некий трансцензус субъекта, проникновение, проистечение в другого, основанное на акте любви в объективно-метафизическом смысле.

То, что совершает Цветаева доступными ей средствами искусства, в смысловом отношении ближе всего к церковному поминовению усопшего, где великая скорбь и великая радость нераздельны и неслиянны, где наше рыдание при гробе близких преобразуется в «слово последней радости, в песнопение величайшего подъема» и где молитва за умерших обретает особый, сакральный смысл. Молитву за умерших, как поясняет П. Флоренский, «нужно понимать не только в смысле молитвы о них, но и буквально за них, в м е с т о них, когда живые как бы отдают временно умершим свои уста, свои руки, свои жизненные возможности и даже свои сердца и ум, короче – свою энергию жизни, активно проявляемой и созидательной, и тем, удовлетворяя их духовному н а м е р е н и ю, дают им временно и частично воплотиться в себя, являются органами в последней инстанции, руководимыми и двигаемыми о т т у д а»15 (разрядка – П. Флоренского).

Цветаева, вместив живое присутствие Рильке как «ты еси», уже неотъемлемое от её сокровенного я, продолжала говорить не только с ним и не только ему о нем самом, но главное – она продолжала говорить за него, теперь уже нуждающегося в со-общении с временным миром. Она, что называется, отдала ты свои уста. И Рильке, находящийся там, продолжал через неё быть здесь. И поскольку Цветаева переводила его на этот свет, постольку сама она восполнялась, дорастала до самое-себя-сокровенной и становилась причастной живому опыту бессмертия, ибо оче-видно и достоверно переживала погруженное в сердцевину мира, неизменно пребывающее бытие «ты еси» в качестве своего собственного бытия – «Es, ergo sum».



1 В пер. З. Миркиной: Боги сперва нас обманно влекут к полу другому, как две половины в единство.

Но каждый восполниться должен сам, дорастая, как месяц ущербный до полнолунья. – Цит. по: Цветаева М. Собрание сочинений: В 7т. М.: Эллис Лак,1994 – 1995. Т.6. С. 445 (на нем. яз.), 447 (в пер. на рус. яз.). Далее при ссылке на это издание в тексте указываются номер тома и страницы.



2 По отношению к эмпирической действительности Цветаева всегда сохраняла символическую установку, даже более того – гиперсимволическую. Она действительно во всем преходящем усматривала только символ, только указание на иную, ноуменальную действительность. В этом смысле она ни в чем не уступала символистам, а может быть, и превзошла их.

3 На самом деле Р.-М. Рильке умер 29-го декабря, но тогда Цветаева об этом ещё не знала.

4 См.: Плутарх «Об "Е" в Дельфах» /Пер. Клячко //http://www.geocities.com/plt_2000plt_us/plutarh/pltrh-2.html

5 См.: Иванов В.И. Копье Афины //Иванов В.И. По звездам. СПб.: Оры, 1909; Иванов В. И. Ты еси //Иванов В.И. Родное и вселенское. М.: Республика, 1994.



6 Ты есть, следовательно, я существую (лат.)

7 Иванов В.И. Достоевский и роман-трагедия //Иванов В.И. Родное и вселенское… С. 295.

8 Во время работы над «Новогодним» Цветаева писала Е.А. Черносвитовой, секретарю Р.-М. Рильке: «Ваше письмо застает меня в полном (и трудном) разгаре моего письма – к нему [Рильке], невозможного, потому что нужно сказать всё» (Т. 7. С. 182) (Курсив мой – Е.С.).


9 Все одиннадцать писем Цветаевой к Рильке, включая посмертное письмо от 31-го декабря 1926 года, были написаны на немецком языке.

10 Янкелевич В. Смерть. М.: Лит. ин-т им. А.М. Горького,1999. С. 240.

11 Слово «несть» – устаревшее «нет».

12 В пер. З. Миркиной:

Но любовь вечно нова и свежа и не должна ничего знать о темнеющих

безднах.

Любящие – вне смерти.

Только могилы ветшают, там, под плакучею ивой, отягощенные знаньем,

Припоминая ушедших. Сами ж ушедшие живы, как молодые побеги

старого дерева.

Ветер весенний, сгибая, свивает их в дивный венок, никого не сломав.

Там, в мировой сердцевине, там, где ты любишь,

Нет преходящих мгновений. (Т.6. С. 447)

13 Бланшо М. Пространство литературы. М.: Логос, 2002. С.125.

14 Рильке Р.-М. Ворпсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М.: Искусство, 1994. С. 242.

15 См.: Флоренский П. Собрание сочинений. Философия культа (Опыт православной антроподицеи). М.: Мысль, 2004. С. 128, 279.


Статья опубликована в издании: Утопическое и фантастическое в русской литературе ХХ – ХХI века: Сб. статей. Серия «Литературные направления и течения». – Вып. 14. – СПб.: Изд-во СпбГУ, 2008. – С. 18 – 29.


Схожі:

Памяти Степана Ильёва iconПамяти Степана Ильёва
move to 1064-20633
Памяти Степана Ильёва iconІмені академіка степана дем’янчука р. М. Літнарович виклик на науковий поєдинок рівне, 2010 удк 001. 891
Міжнародний економіко-гуманітарний університет                         імені академіка степана дем’янчука
Памяти Степана Ильёва iconПерелік рекомендованої навчальної та навчально-методичної літератури з психофізіології для студ. 3 к
Ашмарин И. П. Молекулярные механизмы нейрологической памяти. / Механизмы памяти. Л., 1987
Памяти Степана Ильёва iconНаучные чтения памяти
Всероссийская научная конференция с элементами научной школы для молодежи Научные чтения памяти
Памяти Степана Ильёва iconМіністерство освіти І науки, молоді та спорту україни міжнародний економіко-гуманітарний університет імені академіка степана дем’янчука
Міжнародний економіко-гуманітарний університет імені академіка степана дем’янчука
Памяти Степана Ильёва iconРоуз С. Устройство памяти. От молекул к сознанию. Оглавление
«настоящим». Тем не менее настоящее это продолжение прошлого, оно вырастает из прошлого и формируется им благодаря памяти. Именно...
Памяти Степана Ильёва iconУдк 9/930. 253 В. М. Кириллов
Ссср было издано 626 Книг памяти, в которых приведены имена более 1 500 000 жертв политических репресси По сведениям составителя...
Памяти Степана Ильёва iconР. М. Літнарович, Ю. Г. Лотюк
Міжнародний економіко-гуманітарний університет                    імені академіка степана дем’янчука
Памяти Степана Ильёва iconПресс-релиз 13. 10. 2011 Вторые международные научные чтения памяти члена-корреспондента нан украины Ю. А. Карпенко
А. А. Потебни нан украины, Украинского комитета славистов, Украинской ассоциации преподавателей русского языка и литературы (уапрял)...
Памяти Степана Ильёва iconНаціонального університету
Омельченка Степана Петровича (навчаюся за кошти держбюджету/ фізичної особи / юридичної особи)
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи