Е. К. Соболевская icon

Е. К. Соболевская




Скачати 195.59 Kb.
НазваЕ. К. Соболевская
Дата04.08.2012
Розмір195.59 Kb.
ТипДокументи

Е.К. СОБОЛЕВСКАЯ


(Одесский национальный ун-т им. И.И. Мечникова, Украина)


АПОЛОГИЯ СМЕРТИ,

ИЛИ РАЗМЫШЛЕНИЕ ПО ПОВОДУ УХОДА М. ЦВЕТАЕВОЙ


Некоторым без кривизн –

Дорого дается жизнь.

М.Цветаева




Жизнь М.Цветаевой была полнокровной и яркой. Полнокровной и яркой была и остается её весть миру. Но согласимся, что и её жизнь, и её творчество воспринимаются и оцениваются нами в таком свете только с учетом её смерти. Чем на самом деле руководствовалась Цветаева в тот последний день августа, и почему она выбрала именно эту форму ухода, мы не знаем. Но интуитивно чувствуем, что она ушла именно в свой, цветаевский час и исполнила именно свою, особую, цветаевскую смерть. Ничего неожиданного, выходящего за пределы понимаемого, не случилось. Цветаева вынашивала свою смерть долгие годы. Знала о ней, ждала как единственно для себя уготованную и, когда поспел срок, явила её лик миру, четко сознавая, что такой поступок перечеркивает саму основу христианского вероучения.

С точки зрения эмпирической действительности, смерть Цветаевой определяется однозначно как постыдное преступление против Создателя, как поступок, навечно отлучающий душу человека от Божественной благодати. Но мы всегда должны допускать, что данное нам в качестве преступления в плоскости иной действительности может обернуться подвигом высшего смирения. Забыть об этом и удовлетвориться простой эмпирической данностью означало бы брать на себя право судить других. У нас этого права нет. И его у нас нет вдвойне, когда речь идет о смерти поэта. Для того чтобы увидеть такую из ряда вон выходящую смерть, мы должны посмотреть на неё как на явление символического порядка. И, может быть, тогда она откроется нам в качестве события должного, имеющего все основания в бытии состояться, в качестве события, оставляющего надежду на спасение. Это не означает, однако, что в смерти Цветаевой нет чисто человеческой грани. Она есть, и я буду о ней говорить. Но человеческие обстоятельства и мотивы её ухода по сравнению с творческими всё же отступают на второй план и являются сопутствующими моментами.

В свое время, размышляя о смерти Скрябина, Осип Мандельштам писал: «Я хочу говорить о смерти Скрябина как о высшем акте его творчества. Мне кажется, смерть художника не следует выключать из цепи его творческих достижений, а рассматривать как последнее, заключительное звено. Она не только замечательна как сказочный посмертный рост в глазах массы, но и служит как бы источником этого творчества, его телеологической причиной. Если сорвать покров времени с этой творческой жизни, она будет свободно вытекать из своей причины – смерти, располагаясь вокруг неё, как вокруг своего солнца, и поглощая его свет»1.

Очевидно, что Мандельштам занимает здесь позицию символическую. Это видение уже не отсюда, а из какого-то подвешенного состояния. У Мандельштама «повернуты» глаза души. Смерть как эмпирическое событие просто-напросто редуцируется2, и зоркий глаз поэта усматривает иное положение вещей. Оказывается, что смерть художника вовсе не конец творческого пути, как это обычно полагают, а последнее, итоговое, с наивысшей полнотой реализованное произведение. Именно из него произрастают и именно к нему тянутся все достижения его творческой жизни. Без этого плодоносного семени (умирающего и родящего) художника просто нет.

Учитывая определенный контекст и особость кончины Скрябина, увиденной таким образом, я всё же думаю, что это глубинное прозрение поэта может быть истолковано применительно к художнику как таковому и в данном случае – применительно к Цветаевой. Попытаемся же увидеть её смерть в заданном ракурсе.

Каждый истинный художник связан со смертью кровными узами. И потому что размышляет о ней всю жизнь, и потому что сам процесс его размышлений предполагает умерщвление «я»-эмпирического и обретение «я»-иного, «я»-когитального. «Те, кто подлинно предан философии, заняты на самом деле только одним – умиранием и смертью»3, – говорит Сократ. Умиранием и смертью заняты и те, кто подлинно предан поэтическому слову. Цветаева соблюдала эту преданность всю жизнь и всю жизнь упражнялась в смерти и в том смысле, который представлен в диалоге Платона (забвение эмпирического «я», выход за рамки эмпирического мира), и в том смысле, о котором Платон, скорее всего, никогда и не помышлял. Её связь со смертью, может быть, как ничья другая, была действительно кровной. Она всех своих близких в слове отпела: кого по зову сердца, а кого и по воле долга. И делала она это сознательно, понимая, что, отпевая их, теряет свои жизненные силы и постепенно переселяется на тот свет. Смерть другого (других) следовала за ней неотвратимо. Она, как будто, непосредственно ей в лицо смотрела, касалась именно её экзистенции. И Цветаева свой взор от её лика никогда не отворачивала. Так, обращаясь к умершим, она писала: «Чем больше я вас оживляю, тем больше сама умираю, отмираю для жизни, – к вам, в вас – умираю. Чем больше вы – здесь, тем больше я – там. Точно уже снят барьер между живыми и мертвыми, и те и другие свободно ходят во времени и в пространстве – и в их обратном. Моя смерть – плата за вашу жизнь. Чтобы оживить Аидовы тени, нужно было напоить их живою кровью. Но я дальше пошла Одиссея, я пою вас – своей»4. И тех, кому Цветаева таким образом вернула жизнь, было немало. Вспомним наиболее значимые имена. Это, прежде всего, её мать и отец, которым посвящено несколько очерков. Затем – Петр Эфрон. Ему Цветаева посвящает цикл стихотворений. Далее она оживляет тень А.Стаховича, потом А.Блока, Т.Скрябиной, В.Брюсова, Р.-М.Рильке, В.Маяковского, М.Волошина, С.Парнок, А.Белого, С.Голлидэй, Н.Гронского, М.Кузмина.

Близкие Цветаевой были похоронены на разных кладбищах, но её не устраивала ни обычная кладбищенская могила, ни случайная связь между лежащими рядом. Могила вообще понималась ею как единственное место на Земле, где умерший отсутствует5. Цветаева обустраивала для своих близких некий ино-некрополь, некую третью действительность вне просто-жизни и просто-смерти. Она знакомила и соединяла умерших поверх барьеров времени и пространства6.

В этом процессе Цветаева уделяла смерти самое пристальное внимание. По возможности она учитывала буквально всё, что было связано с её приходом: час, день, год, место, последнюю фотографию, последнюю прочитанную или написанную книгу, наконец, – саму форму смерти (от чего и как именно умер (или умерла)). Однако чисто эмпирические подробности интересовали её не по причине простого любопытства. Она принимала их в качестве символов иного, в качестве указателей, ниспосланных свыше: если то или другое событие имело место быть, то за ним скрывается какой-то особый, сущностный смысл и должно его усмотреть7. Через смерть, как через животворящую призму, Цветаева заново вглядывалась в жизнь. Смерть действовала на земной путь её близких, подобно реактиву, позволяющему одновременно увидеть и чисто человеческую грань умершего, и грань его творческого (поэтического) бытия. Жизнь через смерть как бы выворачивалась, показывая себя в своем истинном виде: исчезали несущественные моменты, яснее и жестче проступали существенные, давали о себе знать новые, невидимые доселе черты. В итоге перед нами открывалась окончательно высвеченная полная жизнь, включающая в свое лоно смерть – теперь уже – плод жизни: из него всё произрастало, к нему всё устремлялось.

Так, Максимилиан Волошин умер для Цветаевой именно в свой, особый волошинский час – в полдень суток, в полдень года, в час, внутри которого он в своей сущности и как поэт, и как человек вызрел (См.: Т.4. – С.159 – 160).

Подобную символическую установку Цветаева сохраняет и по отношению к смерти Андрея Белого. Он умер не просто от последствий солнечного удара, случившегося с ним в Крыму, но – «от солнечных стрел» по своему же пророчеству 1907 года

Золотому блеску верил,

А умер от солнечных стрел…


Не ускользает от внимания Цветаевой и последние фотографии Белого. Она усматривает в его снимках свидетельство особой формы смерти – смерти-перехода. Белый не умер, а перешел из одной действительности в другую, сам того не заметив (см.: Т.4. – С.268 – 269). Такая кончина родственна всей его жизни в целом. И она окончательно высвечивает и жестче закрепляет в нашем сознании человеческую и поэтическую суть А.Белого – Пленный дух.

Но самый яркий пример символической настроенности сознания Цветаевой это, конечно же, осмысление смерти Р.-М.Рильке. Здесь показательна и дата его ухода, и его последние книги – написанная (сборник стихов «Vergers») и прочитанная (Поль Валери «Душа и танец»), и сама причина, форма его ухода – «Blutzersetzung» (разложение крови), как именует её Цветаева по-немецки. «Твоя болезнь, – говорит она Рильке, – началась с переливания крови – твоей – во всех нас. Больным был мир, близким лицом его – ты. Что тогда спасет перелившего!» (Т.5. – С.204). Белокровие оборачивается жертвенной – истинной – смертью поэта во имя сохранения мира. Он отдал свою, хорошую кровь для спасения крови нашей, испорченной. Никак иначе «германский Орфей» умереть не мог. Он умер именно своей полной смертью, а значит и прожил (из-жил) именно свою полную жизнь.

Даже эти немногочисленные примеры позволяют понять, что вся творческая жизнь Цветаевой проходила под знаком глубоких размышлений о смерти. На фоне этого контекста формировался и её взгляд на собственную смерть, и сама её смерть. Она, подобно смертям её близких, должна была стать своевременно и своечасно исполненной. В ней ничего не должно было быть лишнего и неуместного. Смертный час должен был «вывернуться» в своем сущностном виде именно как час цветаевской смерти, единственной и единичной. Форма ухода должна была выглядеть явственно сросшейся с жизнью, должна была высвечивать эту жизнь и в её поэтической, и в её человеческой плоскости.

Последние годы жизни М.Цветаевой слишком хорошо известны, чтобы ещё раз подробно на них останавливаться. Поэтому в качестве особо говорящего момента актуализируем следующее. Цветаева оказалась в стране, которая уже более двух десятков лет искореняла самым зверским, противоестественным образом все общечеловеческие ценности. Одним словом – Страна-мясорубка, где жизнь без кривизн невозможна. Заметим, не по своей воле она здесь оказалась, а проявив добрую волю по отношению к своим близким. Что могла дать ей эта страна кроме положения двойного изгойства!? Будучи изгоем-поэтом, она становится изгоем-человеком. И нет ничего неожиданного и удивительного в том, что среди её записей сорокового года появляется следующая: «Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче себя. Боюсь – всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего – себя, своей головы – если это голова – так преданно мне служившая в тетради и так убивающая меня – в жизни. Никто не видит – не знает, – что я год уже (приблизительно) ищу глазами – крюк, но его нет, п<отому> ч<то> везде электричество. Никаких «люстр»… Я год примеряю – смерть. Всё – уродливо и – страшно. Проглотить – мерзость, прыгнуть – враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже – посмертно – боюсь. Я не хочу – умереть, я хочу – не быть. Вздор. Пока я нужна… Но, Господи, как я мало, как я ничего не могу!» (Т.4. – С.610).

Эти строки, безусловно, говорят о Цветаевой как об окончательно измученном жизнью человеке. И если ограничиться только этой или какой-нибудь еще записью того времени, то мы скажем, что гибель Цветаевой это гибель человека, не сумевшего преодолеть жизнь. Но это далеко не вся Цветаева. Или вообще не Цветаева. Тяготы жизни ей приходилось преодолевать всегда. Да и что значит «Москва меня не вмещает», как она пишет в одном из писем тех лет (Т.7. – С.686), по сравнению с тем, что на протяжении всего жизненного пути её вообще не могла вместить жизнь?! Она в жизнь с её мерами счета, веса, времени не вмещалась никогда. И не год (и не два) она примеряла смерть, а, по крайней мере, два десятилетия. Свидетельство тому – дневниковые записи, сделанные в 1919 и в 1920 годах:

«Я, конечно, кончу самоубийством, ибо всё моё желание любви – желание смерти. Это гораздо сложнее, чем «хочу» и «не хочу».

И может быть я умру не оттого, что здесь плохо, а оттого, что «там хорошо»» (Т.4. – С.581).

«Быстро – быстро – быстро – ни пером ни мыслью не угонюсь – думаю о смерти.

Рана: маленькая дырочка, через которую уходит – Жизнь.

Смерть для меня будет освобожденьем от избытка, вряд ли удастся умереть совсем.

Я, более чем кто-либо достойна умереть через кровь (ein Blutstrahl!*), с грустью думаю о том, что неизбежно умру в петле»8.

Эти же мотивы прочитываются в то время и в лирике, наиболее явно в стихотворениях: «Веселись, душа, пей и ешь!» (1916), «Руки заживо скрещены…» (1920), «Знаю, умру на заре! На которой из двух…» (1920).

Хотелось бы по-другому, но «неизбежно умру в петле». Откуда такая точность и непоколебимая уверенность? И это не слова романтически настроенной Цветаевой, которая выбирает себе как поэту достойную, красивую смерть. Это и не слова поэта, однажды свою смерть задумавшего и потом уже не имевшего права задуманное не исполнить. Хотя последнее очень похоже на Цветаеву: взяла на себя право сказать – нашла внутренние силы за сказанное ответить, пусть и ценою собственной жизни; воплощала со скрупулезной точностью и ответственностью каждую строку (слово, слог, букву) произведений – воплотила со скрупулезной точностью и самое смерть. И если даже такая мысль её действительно посещала, что, конечно же, исключать нельзя, то все равно в этих строках есть нечто более глубинное, чем просто задумать и исполнить.

Судя по приведенным записям Цветаевой, её уход был в бытии уже задан, задан во всей своей природной сложности и противоречивости. Но, будучи заданным формально, он не был однозначно определен. Его предстояло доопределить, доопределить таким образом, чтобы плоть его была явственно уместной, а не наспех подобранной. И Цветаева, обладая даром особого видения, сумела свой уход в качестве формальной данности усмотреть (про-видеть). Увиденное тогда было невозможным и неприемлемым, противоестественным и чужим. Несмотря на всю свою исконную тягу к тому свету, Цветаева понимала, что «рано ещё – не быть!». Она не хотела, да и не могла вместить эту форму насильственным образом. Для такого из ряда вон выходящего заключительного звена земные сроки ещё не настали. Его нужно выносить и сделать своим, из глубин своей сущности проросшим и самой в его сущности прорасти. Смерть должна была стать полной и зрелой, соразмерной творческому потенциалу своего носителя. Если бы Цветаева её приняла и исполнила в те молодые годы, мы бы, скорее всего, сказали: она умерла не своей смертью и прожила не свою жизнь (не из-жила свою жизнь); плоть её смерти не символична, она ни о чем не говорит и никуда за самое себя не ведет.

Цветаева пережила немало смертей своих близких, но были в её жизни две особые смерти – смерть Алексея Стаховича и смерть Сергея Есенина. И та, и другая – самоубийство через повешение9. Обе оставили в душе Цветаевой неизгладимый след. Памяти Стаховича посвящен очерк и цикл стихотворений, памяти Есенина – несколько стихотворных строк и дневниковые записи10. Но между этими двумя смертями в сознании Цветаевой пролегает бездонная пропасть. Они, одинаковые по самой форме ухода, осмысливаются ею в совершенно разных срезах бытия.

Смерть Стаховича – полная, своечасная, имевшая все основания состояться:

В гробу – несравненные руки,

Скрестившиеся самовольно,

И сердце – высокою жизнью

Купившее право – не жить. (Т.1. – С.466)

Другое дело смерть Есенина. Она – не полная, не своевременная, ни на что, кроме как на свою внешне выраженную данность, не указывающая:

«Тайна смерти Есенина… У этой смерти нет тайны. Она пуста. Умер от чего? Ни от чего: от ничего. Смерть Есенина равна жесту петли на шее. Есенин весь как на ладошке, и жизнь, и смерть. И лицо, и стихи. <…> Пустота иногда полна звуками. Вот Есенин» (Т.4. – С.598).

«У Ес<енина> был песенный дар, а личности не было. Его трагедия – трагедия пустоты. К 30-ти годам он внутренне кончился. У него осталась только молодость»11.

Цветаева не уходит от такого восприятия смерти Есенина и в 30-е годы, когда пишет статью «Поэт и время». Здесь её основной упрек Есенину звучит более четко: «Современность поэта есть его обреченность на время. Обреченность на водительство им. Из истории не выскочишь. Пойми это Есенин, он спокойно пел бы не только свою деревню, но и дерево над хатой, и этого бы дерева никакими топорами из поэзии ХХ в. не вырубить» (Т.5. – С.333).

Сложно припомнить, чтобы Цветаева высказывалась о чьей-либо смерти подобным образом, разве что – о смерти Брюсова. Но Брюсов все же для неё – «герой труда». К Есенину такое определение ни с какого бока не подставишь. Он не понял главного: находясь во времени, поэт творит в ино-времени (вне времени) и в ино-пространстве (вне пространства); он по воле долга, долга поэтического, должен пространственно-временную эмпирику жизни преодолевать вплоть до «предсмертной икоты» и тем самым подчинять время, водительствовать им. И потому цветаевское восприятие смерти Есенина – это полное этой смерти неприятие. Не изжил свою жизнь, не «купил» свое право на смерть.

Возможно, уход Есенина послужил для Цветаевой своеобразной школой и отодвинул её собственный уход. Она выбирает некий иной путь: изжить жизнь из себя полнотой жизни, полнотой поэтического дара. И дабы не пойти на смерть преждевременно, несвоечасно, она делает попытку изжить и прожить посредством поэтического дара и свой заранее очевидный конец. Первое подтверждение тому – «Поэма Воздуха» (1927).

В статье М.Гаспарова, посвященной данной поэме, упоминается один небезынтересный для нас факт. По-видимому, кем-то из его коллег во время устного обсуждения «Поэмы Воздуха» была предложена следующая версия её интерпретации: «В перспективе дальнейшей жизни и судьбы Цветаевой содержание ПВ [«Поэмы Воздуха»] осмысляется не просто как смерть, а как самоубийство: слова «петля мертвая» – ключевые; «первый гвоздь» в начале – тот, на который самоубийца закидывает петлю; «редкий» и «резкий» воздух», «полуостановки» вздоха и сердца – предсмертное удушье; «полная оторванность темени от плеч сброшенных», ощущение летящей головы – встряска тела в петле»12.

Сам Гаспаров к такому толкованию присоединиться не решается, хотя и называет его смелым и выразительным. Но если у Гаспарова есть право не присоединяться к такой интерпретации, то у нас есть право к ней присоединиться. Предложенная версия прочтения «Поэмы Воздуха» в контексте жизни и судьбы Цветаевой имеет действительно устойчивые основания. И они сохраняются даже в том случае, если допустить, что в процессе работы именно над этим произведением у самой Цветаевой сходных ассоциаций не возникало. Разве не сама Цветаева в свете последней инстанции – Совести – выдвигала подобную версию прочтения пушкинского «Пира во время Чумы»? «Весь Вальсингам, – писала она, – экстерриоризация (вынесение за пределы) стихийного Пушкина. С Вальсингамом внутри не проживешь: либо преступление, либо поэма. Если бы Вальсингам был – Пушкин его все равно бы создал. Слава Богу, что есть у поэта выход героя, третьего лица, его» (Т.5. – С.351). И разве не самой Цветаевой принадлежит следующее откровение: «La création lyrique nourrit les sentiments dangereux, mais apaise les gestes. Un poète est dangereux que lorsqu’il n’éc-rit pas» (в пер. с фр.: «Лирическое творчество питает опасные чувства, но укрощает поступки. Поэт опасен лишь тогда, когда не пишет»13? – Такой поэт, как Цветаева, никогда понапрасну к слову не обращается и тем более никогда словом не лжесвидетельствует. Так что, скорее всего, получив этот «заказ времени»14, Цветаева сумела его увидеть и осмыслить применительно к себе: к своей жизненной ситуации на данный момент и к своему творческому пути в целом. Он стал для неё своего рода спасением, в буквальном смысле поэмой воздуха: выходом из эмпирики жизни и одновременно – уходом от действительной смерти. Смерть была изжита в слове.

В сороковые годы Цветаева, как известно, почти не писала. Не писала не потому что нечего было сказать, а потому что как поэт она уже состоялась, уже сбылась. «Я свое написала, – говорит она ровно за год до кончины. – Могла бы, конечно, еще, но свободно могу не» (Т.7. – С.687). Что могло для Цветаевой означать это «не»? Как мне думается, только одно: всю жизнь вынашиваемая смерть стала явственно неизбежной. Состоялась как поэт – состоялась как человек. В двадцатые годы смерть была несвоевременной, и потому Цветаева тогда не поддалась её соблазнам. В сороковые – она стала своевременной, своечасной (имела уже свое время, свой час), ибо у времени и у жизни была «выкуплена». Цветаева «купила» свое право на смерть ценой собственной жизни, ценой постоянного преодоления своей смерти (себя-стихии) своей же жизнью. Не время её как человека победило (погубило), а она как поэт победила (преодолела) время. Оно отныне работало на неё, при ней состояло в слугах и сослужило ей последнюю службу.

Разве судьба Цветаевой в контексте судьбы её поколения прочитывается как судьба самоубийцы? – Нет, конечно же. Это судьба человека, проявившего в сложившихся обстоятельствах добрую волю к смерти. Будучи загнанной в тупик, она решает принять на себя постыдное преступление, взять на свою душу исторический грех времени, исторический грех своей – никуда не денешься – родины. Не сделала бы этого она, сделали бы это за неё. Но тогда бы не её душа была погублена, а душа другого (других). Она губит свою: берет на себя уже неизбежный, уже во всем ощутимый грех другого. Она и палач, и жертва в одном лице. И жертва её безвестна, ибо запечатлена в эмпирической данности как постыдное преступление против Создателя, как богоотступничество. Но безвестность жертвы, как известно, обуславливает её полноту. – Не самовольной смертью самоубийцы завершилась жизнь Цветаевой, а смертью жертвенной, добровольной. И не случайно в поминальном стихотворении А.Ахматовой «Поздний ответ» (1940, 1961) Цветаева оказывается не просто в миллионных рядах невинно убиенных, но вместе с самой лирической героиней возглавляет их безмолвное шествие:

<…>

Мы сегодня с тобою, Марина,

По столице полночной идем.

А за нами таких миллионы

И безмолвнее шествия нет…

А вокруг погребальные звоны

Да московские хриплые стоны

Вьюги, наш заметающей след.15

Стихотворение Ахматовой, и в частности эти строки, принимаются нами в общем сразу и безоговорочно. Принимаются потому, что Ахматова актуализирует в них чисто человеческую грань жизни и смерти Цветаевой, а тут дополнительные комментарии излишни. Всё очевидно. Ахматова в силу сознательных или бессознательных причин не выводит нас на некую предельную точку размышлений, не сталкивает лицом к лицу с антиномическим по своей сущности поступком Цветаевой. Она вообще отказывается непосредственно о нем говорить16, что, конечно же, оправданно с точки зрения той чисто человеческой позиции, которую она в данный момент занимает. «О мертвых либо хорошо, либо ничего» – известная народная мудрость. Но такая позиция непродуктивна в том смысле, что она ничего не скажет нам о смерти Цветаевой как о символическом событии, из которого произрастают и к которому тянутся все достижения творческой жизни поэта.

Толчком к видению смерти Цветаевой в искомом для нас ракурсе может послужить стихотворение Б.Пастернака «Памяти Марины Цветаевой» (1943), а именно его финал:

Лицом повернутая к Богу,

Ты тянешься к нему с земли,

Как в дни, когда тебе итога,

Еще на ней не подвели.17

Эти строки, мало сказать, поражают. Они поначалу вводят читателя в состояние полного недоумения. Как совместить и помыслить две совершенно не совмещающиеся вещи – самоубийство и лицо, повернутое к Богу? Но Пастернак так запросто об этом говорит, как будто самоубийство и есть однозначный поворот к Богу. Вчитывайся, не вчитывайся в предыдущие строки его стихотворения, в них нет ничего, что могло бы прояснить такой финал. Он ниоткуда не выводится, он просто дан как нечто абсолютно непререкаемое. Что скрывалось за этими строками для Пастернака, мы не знаем. Возможно, они – результат неожиданного творческого озарения, в момент которого поэт сам не осознал, что он записал, но интуитивно почувствовал за внешней парадоксальностью глубинные основания.

Если вспомнить известное цветаевское высказывание: « <…> Пастернак, в стихах, видит, а я слышу <…>» (Т.6. – С.366), то смысл финала будет прочитан чуть ли не буквально. Пастернак действительно видит (а вслед за ним и мы) вполне определенный иконический образ самоубийцы, когда тот ищет глазами крюк (или гвоздь) и готовит для себя петлю. Взгляд самоубийцы в эти минуты необратимо направлен вверх. Хочет он того или не хочет, но глаза его устремлены к Богу. Образ самоубийцы, находящегося в петле, не менее красноречив: отказ от смерти горизонтальной и предпочтение смерти вертикальной опять-таки выглядит как прямое устремление вверх – уже-оторванность от Земли, уже-предстояние перед Всевышним. Здесь, конечно, нужно учитывать, что речь идет не о самоубийстве как таковом, а о самоубийстве конкретном. Именно Цветаеву видит Пастернак таким образом, и именно в её лице самоубийство через повешение (пустая форма) доопределяется как явный поворот к Богу. Это своего рода исключительный случай: человек якобы восстает против Бога и тем самым отдаляется от Него, но в итоге оказывается непосредственно к Нему направленным и непосредственно на Него уповающим. И, кто знает, может такой «обратный» путь к Богу есть на самом деле путь прямой?

При всех наших допущениях, вертикальная смерть в петле, даже если это особый случай, всё равно остается смертью богоборческой. И она со всей очевидностью свидетельствует о продолжительной и безысходной драме внутренней жизни человека. Но внутренняя жизнь человека, по-видимому, не может протекать плавно, вне какого бы то ни было противления Божественному. «Без противления Божеству, – писал Вячеслав Иванов, – нет мистической жизни в человеке, – нет внутренней драмы, нет действия и события, которые отличают религиозное творчество и религиозность динамическую (имя ей – мистика) от неподвижной преданности замкнутому в себе вероучению с его скрижалями нравственных заповедей и обрядовых установлений»18. И если без противления Божеству нет внутренней жизни в человеке, нет необходимой для него внутренней драмы, то внутренняя драма поэта должна быть более напряженной и, соответственно, должна давать о себе знать в наиболее ярко выраженном виде. Что есть творческий процесс, процесс тайного служения Логосу, как не реализованное во всей полноте богоборческое безумие?! Символически оно может быть представлено вертикальной линией: восхождение, восхищение от мира «дольнего» к миру «горнему» – накопление духовной энергии, и затем нисхождение от «горнего» к «дольнему» – саморазрушение, самоотдача накопленного. Творческий процесс накладывает отпечаток на всю жизнь поэта. Он не может смиренно двигаться по горизонтали. Ему нужна непрекращающаяся агония, нужен постоянный «переход», ибо только в эти минуты он опознает себя в качестве поэта. И тогда поэт вовсе не случайно выбирает вертикальную смерть и не случайно, вопреки всем нравственным устоям, её воплощает. Она является грозным символом сущностной стороны его жизни. Здесь семя этой жизни и здесь её плод. Вспомним известную строку: «Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!».

Поступок Цветаевой не испытывает нужды ни в жалости, ни в прощении с нашей человеческой стороны. Он находится по ту сторону человеческого. Не в нашей компетенции и вершить суд над ним. Не перед людьми в конечном итоге поэт и человек предстоит, а перед Богом, и Ему судить, нарушили мы порядок мироздания или всё же вписались в него со всей своей противоречивостью. Единственное, что остается на нашу долю – это быть до конца честными.

Не понимала Цветаева на что шла? Прекрасно понимала, но – шла. Не хотела отдавать себе отчет, что вся жизнь её как поэта – бунт против Создателя? Хотела и отдавала, но – продолжала творить. Это смирение и одновременно не смирение. И вся жизнь её – состояние внутреннего разрыва между двумя полюсами. С одной стороны: всегда силы у Бога просила, каждую вещь, даже «Молодца» своего, начинала со слов «С Богом!» и писала всегда, как будто на неё был устремлен взор Всевышнего. С другой стороны: «страшно не нравится жить», «мне вообще хотелось бы не-быть», и, наконец, итоговое – «Пора – пора – пора Творцу вернуть билет».

Свою порочность и чисто человеческую перед Богом вину Цветаева сознавала. И потому искусство никогда не сочеталось у неё со словом «святость», никогда со словом «рай», только – «Мра-ремесло» (темная, губящая сила), только – «чистилище».

Дорого далась Цветаевой жизнь: дорого обошлась смерть. Но и то, и другое она исполнила безупречно при свете Разума и Совести без всякой надежды на прощение19. Может быть, это и есть её алиби и право на спасение.



* поток крови (нем.)

1 Мандельштам О. <Скрябин и христианство>//Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. – Т.2. – М.,1990. – С.157.

2 Известно, что Скрябин умер от внешне нелепой причины: осложнение фурункула губы, за которым последовало заражение крови.

3 Платон. Федон; Пир; Федр; Парменид. – М.,1999. – С.14.

4 Цветаева М. Собрание сочинений: В 7т. – М.,1994 – 1995. – Т.4. – С.409 – 410. – Далее при ссылке на это издание в тексте будут указаны номер тома и страницы.

5 См. в «Новогоднем»: Каждый помысел, любой, Du Lieber,

Слог в тебя ведет – о чем бы ни был

Толк (пусть русского родней немецкий

Мне, всех ангельский родней!) – как места

Несть, где нет тебя, нет есть: могила. (III, 133) – Слово «несть» – устаревшее «нет». – См.: Словарь русского языка: В 4 т. – Т.2. – М.,1986. – С.483.

6 Более подробно эта тема рассматривается в статье: Соболевская Е.К. Автор и герой как проблема анализа эстетического сознания М.Цветаевой//Рус. лит. – 2003. - №3.

7 По отношению к эмпирической действительности Цветаева всегда сохраняла символическую установку, даже более того – гиперсимволическую. Она действительно во всем преходящем усматривала только символ, только указание на иное. В этом смысле она ни в чем не уступала символистам, а может быть, и превзошла их.

8 Цветаева М. Неизданное. Записные книжки: В 2т. – Т.2. – М.,2001. – С.211.

9 Я сейчас не говорю о самоубийстве С.Есенина как об окончательно доказанном факте и не рассматриваю собственно его уход. Здесь и далее речь идет только о том, как восприняла эту смерть Цветаева в силу известных тогда обстоятельств его кончины. Если в действительности Есенин умер не как самоубийца, а как убиенный и что могла бы в таком случае означать его смерть, это отдельная тема, которая выходит за рамки данной работы.

10 Известно, что Цветаева по поводу смерти Есенина намеревалась написать поэму, но замысел так и остался неосуществленным.

11 Цветаева М. Неизданное. Сводные тетради. – М.,1997. – С.544.

12 Гаспаров М.Л. «Поэма Воздуха» Марины Цветаевой: Опыт интерпретации//Гаспаров М.Л. Избранные статьи. – М.,1995. – С.268.

13 Цветаева М. Неизданное. Сводные тетради… – С.480, 612.

14 Как известно, поводом к написанию поэмы послужило известие о беспосадочном перелете американского летчика Чарльза Линдберга через Атлантический океан.

15 Ахматова А. Сочинения: В 2т. – Т.1. – М.,1990. – С.251.

16 В стихотворении Ахматовой есть «минус»-стих (или строка, замещенная отточием), который как раз и может быть истолкован в качестве красноречивого свидетельства этого отказа.

17 Пастернак Б. Стихотворения и поэмы: В 2т. – Т.2. – Л.,1990. – С.39.

18 Иванов В.И. Идея неприятия мира//Иванов В.И. Родное и вселенское. – М.,1994. – С.51.

19 См. финал статьи «Искусство при свете Совести».


Статья опубликована в издании: Лики Марины Цветаевой: XIII Международная научная-тематическая конференция (9-12 октября 2005): Сборник докладов. – М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2006. – С.337 – 349.


Схожі:

Е. К. Соболевская iconСоболевская
move to 1064-20638
Е. К. Соболевская iconЕ. К. Соболевская
move to 1064-20636
Е. К. Соболевская iconЕ. К. Соболевская
move to 1064-20635
Е. К. Соболевская iconЕлена Соболевская
move to 1064-20643
Е. К. Соболевская iconЕлена Соболевская
move to 1064-20637
Е. К. Соболевская iconЕлена Соболевская
move to 1064-20631
Е. К. Соболевская iconЕлена Соболевская,к филол н., доц. (Одесса)
move to 1064-20644
Е. К. Соболевская iconЕ. К. Соболевская Одесский национальный университет им. И. И. Мечникова
move to 1064-20642
Е. К. Соболевская iconУдк 130. 123. 1: 821. 161. 1-1Цветаева Елена Соболевская (Одесса)
move to 1064-20625
Е. К. Соболевская iconЕ. К. Соболевская Одесский национальный университет им. И. И. Мечникова
В статье рассматриваются основополагающие творческие принципы Андрея Тарковского и утверждается их теснейшая взаимосвязь с эстетикой...
Е. К. Соболевская iconЕлена Соболевская
Этот радикальный шаг Соловьёва дал толчок и направление последующему развитию событий в области культуры: и собственно самой художественной...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи