Е. К. Соболевская icon

Е. К. Соболевская




Скачати 138.06 Kb.
НазваЕ. К. Соболевская
Дата04.08.2012
Розмір138.06 Kb.
ТипДокументи



Е.К. СОБОЛЕВСКАЯ


(Одесса, Украина)

ДИАЛОГ ОБ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ХУДОЖНИКА




Проблема ответственности человека всегда была и остается одной из самых насущных. Она как будто никогда впервые не возникала и никогда не прекращала заявлять о своем существовании, пусть иногда и под видом вопросов частного порядка. В какую бы сферу деятельности не был бы человек вовлечен, от этой проблемы ему никуда не уйти. И даже если в некоторых случаях человек убежден в том, что вот здесь-то, по крайней мере, он ответственности не несет, он все равно остается ответственным за свою мнимую от ответственности свободу, и рано или поздно, во всеуслышание или наедине с самим собой ему придется давать отчет за свой от ответственности уход.

Применительно к искусству данная проблема, как правило, рассматривается с точки зрения философов. Сами художники в большинстве случаев избегают обстоятельных размышлений на эту тему и ограничиваются лишь краткими заявлениями о том, что искусство и нравственность – вещи несовместные. Вспомним, к примеру, известное высказывание О.Уайльда, предваряющее его роман «Портрет Дориана Грея»: “There is no such thing as a moral book or an immoral book. Books are well written, or badly written. That is all”*. Или, скажем, одно из ключевых положений «Манифеста сюрреализма», провозглашенного Андре Бретоном: «Чистый психический автоматизм, имеющий целью выразить, или устно, или письменно, или любым другим способом, реальное функционирование мысли. Диктовка мысли вне всякого контроля со стороны разума, вне каких бы то ни было эстетических или нравственных соображений» [3, с. 56]. Но все же в лице отдельных своих представителей искусство об ответственности помнит и не отказывается за самое себя отвечать. И наша задача выяснить, что именно говорит об ответственности художник; в чем его точка зрения сходна с точкой зрения философа и в чем они расходятся. Обратимся к конкретным текстам.

В 1919 году, во времена небывалых потрясений, молодой М.Бахтин выступает в печати с небольшой статьей «Искусство и ответственность», которая в сжатом виде предваряет не только ход дальнейших размышлений философа, но и основные топосы философско-культурологической мысли ХХ века – искусство и жизнь, художник и человек, вина и ответственность. На эту же проблематику в тридцатые годы выходит и М.Цветаева, когда многое, уже имевшее место в стихах, письмах, дневниковых записях, переосмысливается ею заново в работе над статьей «Искусство при свете Совести».

Ограничиваясь на первых порах двумя указанными статьями (в сущности, их явная перекличка и побудила нас к попытке объективировать возможный диалог философа и поэта), обратим внимание на их заголовки: искусство призывается к ответу. И это, в общем, не удивительно, что от искусства требует ответственности философ, или мыслитель. Ведь философия с самого начала своего существования не только требовала от других пояснять свои действия и свое дело, но и сама перед лицом жизни (быта) всегда была вынуждена разъяснять, чем собственно занимается она. Удивительно то, что об ответственности искусства начинает со всей строгостью говорить поэт, причем такой поэт, как Цветаева, – поэт в крайнем, предельном его воплощении, поэт до мозга костей. И искусство призывается им к ответу не в свете законов, признанных в среде самого искусства, но в свете последнего закона всех времен и народов – закона Совести. В лице Цветаевой искусство устраивает себе нечто наподобие афинского Ареопага и хочет быть предельно честным в разъяснении своей сущности. Его ли это дело? Оказывается — его. Перефразировав слова Бахтина, можно сказать: ни у философии, ни у искусства нет алиби в бытии, и они это, в отличие от других сфер человеческой деятельности, со всей очевидностью сознают.

Цветаева начинает свое размышление с одного очень расхожего утверждения: «Искусство свято». Причем, чтобы уточнить понятие «святости» и не смешивать его с понятиями «пользы» и «красоты», она сразу же противопоставляет ему понятие «греха» и адресует свою речь именно тем, «для кого – Бог – грех – святость есть». Далее, сравнивая искусство с природой, она находит между ними сущностное сходство: «какими путями труда и чуда», но и то и другое «есть». Иными словами: и то и другое есть уже случившийся факт; решить же вопрос «откуда» и «как» мы не можем, но можем лишь постфактум извлечь опыт и нечто констатировать. И вот в качестве постфактума для Цветаевой очевидна разница, казалось бы, сходных по сути вещей: природе, земле творящей, понятия греха и святости неизвестны, и потому она безответственна; человеку же творящему такие понятия известны, и потому он ответственен. «…произведение искусства, – говорит Цветаева, – то же произведение природы, но долженствующее быть просвещенным светом разума и совести. <…> Нравственный закон в искусство привносится…» [5, с. 347].

Если принять к сведению только данные положения, то здесь, по большому счету, нет ничего, что могло бы травмировать хрупкую душу истинного философа. По крайней мере, Цветаева отмечает и необходимость ответственности человека-творца, и обязательность связи между искусством и нравственностью. Именно на отсутствии этих моментов заостряет наше внимание Бахтин. «Художник и человек, – пишет он, – наивно, чаще всего механически соединены в одной личности; в творчество человек уходит на время из «житейского волненья» как в другой мир «вдохновенья, звуков сладких и молитв». Что же в результате? Искусство слишком дерзко-самоуверенно, слишком патетично, ведь ему же нечего отвечать за жизнь, которая, конечно, за таким искусством не угонится. «Да и где нам, – говорит жизнь, – то – искусство, а у нас житейская проза» [1, с. 5]. Но далее, когда Цветаева приоткрывает перед нами завесу творческой лаборатории искусства, пути поэта и философа расходятся.

Для Бахтина употребление такого понятия, как «одержание», по отношению к творческому процессу (каким он долженствует быть) невозможно, и невозможно именно потому, что оно предполагает игнорирование жизни и безответственность перед жизнью. Для Цветаевой же «одержание» как раз и есть такое понятие, посредством которого можно наиболее адекватно творческий процесс зафиксировать. Правда, поясняя, что собственно имеется в виду, Цветаева делает ряд существенных поправок, и мы видим, что «одержание» в цветаевском смысле вовсе не сводится к тому состоянию (поступку), которое осуждается Бахтиным. Ни о самовольном игнорировании жизни, ни о «чистом» искусстве, ни о радостях вдохновения и сладких звуках говорит она, а об обреченности художника находиться в подчинении у неведомой силы. Не он держит в руках искусство, и не искусством он одержим, но «искусство есть то, через что стихия держит», «средство держания (нас – стихиями), а не самодержавие…» [6, с. 369].

С этим согласуется и следующее убеждение Цветаевой: не по своему самоизволению художник писать должен, но против своего – по изволению той силы, которой он на службу отдан; самоволие – гибель для искусства. Назовем мы данную силу «стихией» или «демоном», существо дела не изменится. Факт остается фактом: находясь в ее власти, художник, или поэт, отдает все – «кровь, жизнь, совесть, честь». Отсюда и ключевое, многократно варьируемое положение: «Художественное творчество в иных случаях некая атрофия совести, <…> необходимая атрофия совести, тот нравственный изъян, без которого ему, искусству, не быть» [6, с. 353]. И далее: «Само искусство – тот гений, в пользу которого мы исключаемся (выключаемся) из нравственного закона» [6, с. 353]. «Состояние творчества есть состояние сновидения <…>. Твой – на полной свободе, поступок тебя без совести, тебя – природы» [6, с. 366].

Искренность и бесстрашие признать, каково положение вещей в искусстве – вот что могло бы в данном случае найти поддержку у философа. Но по сути цветаевские строки идут вразрез с философией нравственности и, с позиции бахтинской мысли, выглядят дерзко и безответственно. Цветаева видит искусство в качестве автономной от жизни области, где действуют свои, жизнью не приемлемые законы. Бахтин видит эстетический разум, и в частности искусство, высшую форму его осуществления, в качестве области, подчиненной разуму практическому, или в качестве области, подчиненной целостному событию бытия. «… весь эстетический мир в целом, – утверждает философ, – лишь момент бытия события, право приобщенный через ответственное сознание – поступок участника, эстетический разум есть лишь момент практического разума» [2, с. 95].

Истоки такого явного противостояния поэта и философа, думаю, ясны: слишком разные смысловые горизонты выстраивают они за словом «жизнь». Для Цветаевой «жизнь» – это почти всегда «быт», «обыденность», видимый эмпирический мир со всеми присущими ему характеристиками. Искусству в нем, тем более поэзии, как ее понимала Цветаева, конечно же, делать нечего. Вспомним хотя бы несколько строк из знаменитой «Поэмы Конца»: «Жизнь – это место, где жить нельзя: / Ев–рейский квартал…»; «Жизнь. Только выкрестами жива! / Иудами вер!»; «Право–на–жительственный свой лист / Но–гами топчу!» [5, с. 48]. Для Бахтина же за словом «жизнь» стоит совершенно иное понятие, которое нетрудно усмотреть, воспользовавшись следующей цитатой: «Каждая мысль моя с ее содержанием есть мой индивидуально-ответственный поступок, один из поступков, из которых слагается вся моя единственная жизнь как сплошное поступление, ибо вся жизнь в целом может быть рассмотрена как некоторый сложный поступок: я поступаю всею своею жизнью, каждый отдельный акт и переживание есть момент моей жизни — поступления» [2, с. 83].

Как говорилось выше, положение Цветаевой об атрофии совести в искусстве — одно из ключевых положений ее статьи. Но каким образом соединить начало статьи, где Цветаева говорит о привнесении в искусство нравственного закона и о долженствовании искусства быть просвещенным светом разума и совести с последующими противоположными по смыслу тезисами? Не противоречит ли Цветаева сама себе?

Возможно, имеются в виду два рода деятельности и связанные с ними различия. Одна из них – деятельность художника, который, будучи застигнутым в момент создания произведения искусства, не помнит ни о законах совести, ни о законах разума. Другая – деятельность читателя, воспринимающего произведение искусства, который об этих законах помнить должен и обязан эти законы в искусство привносить. В пользу такого ответа работают следующие цветаевские строки: «Все уроки, которые мы извлекаем из искусства, мы в него влагаем»; «Один прочел Вертера и стреляется, другой прочел Вертера и, потому что Вертер стреляется, решает жить. Один поступил, как Вертер, другой, как Гете» [6, с. 352]. Но в статье Цветаевой есть и такие строки, которые деятельность художника и читателя в их отношении к законам совести уравнивают. Так, цитируя знаменитые пушкинские стихи из «Пира во время чумы» («Итак – хвала, тебе, Чума! / Нам не страшна могилы тьма…» и т. д.), Цветаева говорит: «Самое замечательное, что мы все эти стихи любим, никто – не судим. Скажи кто-нибудь из нас это – в жизни, <…> мы все очнемся и закричим: – преступление! Именно, очнемся – от чары, проснемся от сна, того мертвого сна совести с бодрствующими в нем природными – нашими же – силами, в которые нас повергли эти несколько размеренных строк» [6, с. 348] (курсив мой – Е.С.).

Итак, если все же исходить из положения, что искусство в некоторых случаях есть «необходимая атрофия совести» как для художника, так и для читателя, и попытаться увязать с этим положением тезис о привнесении в искусство нравственного закона, остается предположить одно: нравственный закон в искусство привносится необходимым, никогда не должным быть атрофированным, чувством ответственности. Именно ответственность есть то чувство, то связующее звено, которое во мне по закону роковой необходимости наличествует вне зависимости от рода моей деятельности, вне зависимости от сферы моего пребывания – в искусстве я нахожусь или в жизни. И художник, и читатель, ведающие о существовании нравственного закона и поступающие в соответствии с этим законом в жизни, несут ответственность за игнорирование данного закона, за так называемый мертвый сон совести в искусстве. О чувстве ответственности Цветаева не забывает и ни в коем случае не упускает его из виду. И здесь позиции художника и философа, на первый взгляд, очень близки. Достаточно вспомнить, на чем так неумолимо настаивал Бахтин уже в самом начале своего творческого пути: «Личность должна стать сплошь ответственной: все ее моменты должны не только укладываться рядом во временном ряду ее жизни, но проникать друг друга в единстве вины и ответственности»; «Искусство и жизнь не одно, но должны стать во мне единым, в единстве моей ответственности» [1, с. 5 – 6].

Но все же дело обстоит не так просто. Если для Цветаевой необходимо главным образом заявить об ответственности художника за свои деяния, то для Бахтина, поскольку он философ, необходимо понять, что такое ответственность и что такое ответственный поступок. С точки зрения Бахтина, ответственным считается поступок, когда он выстраивается на основе признания субъектом своей «долженствующей единственности», своего «не-алиби в бытии». Тот, кто говорит о себе как об ответственно поступающем, должен вслед за Бахтиным осознать и повторить такие слова: «В данной единственной точке, в которой я теперь нахожусь, никто другой в единственном времени и единственном пространстве единственного бытия не находился. И вокруг этой единственной точки располагается все единственное бытие единственным и неповторимым образом. То, что мною может быть совершено, никем и никогда совершено быть не может» [2, с. 112]. Уяснив, что такое «долженствующая единственность», мы должны также уяснить и то, что автором ответственного поступка не может являться только теоретически мыслящий, или только эстетически созерцающий, или только этически поступающий субъект. Это всегда поступок целостного и единого в своей ответственности субъекта. Так что «поступок тебя без совести», «тебя – природы», даже если речь идет об искусстве, не будет считаться поступком ответственным, но будет по отношению к целостному событию бытия считаться поступком безответственным.

Здесь уместен и другой комментарий: любой наш поступок (в том числе и мысль) неизбежно, не-обходимо укоренен в целостном событии бытия, и хотим мы того или нет, сознаем или не сознаем, но каждое наше действие есть только один из моментов этого события. И если я признаю себя нравственным и ответственным субъектом перед лицом единственного события жизни, то поступок меня-без-совести в качестве поступка, за который я несу ответственность, просто невозможен. Ответственность и совесть необходимо предполагают друг друга. Поступок меня-без-совести фиксирует мое нахождение вне сферы ответственности и не может рассматриваться как ответственный или безответственный. Это поступок иного рода.

А теперь, дабы диалог не прекратился, попытаемся предположить, какие положения из творческого наследия Цветаевой могли бы послужить ответом по поводу сказанного. С этой целью вспомним о символической нагруженности стихотворения «Занавес» (1923). Событие данного стихотворения строится на взаимодействии трех топосов: «сцена» – место действия героя трагедии, или воплощенной стихии, «занавес» – лирическое «я» поэта, «зала» – зритель, или жизнь. Поскольку на сцене действует сама стихия, скажем, воплощенное безумие или воплощенная страсть, залу, жизни, угрожает опасность. И «занавес», будучи полноценным участником происходящего, уберегает «зал» (жизнь) от прямого соприкосновения с этой, все сметающей на своем пути, силой. Если бы «занавес» не принял бы на себя удара трагедии, не впитал бы, подобно губке, накала ее страстей, стихия пересекла бы границу сцены и ворвалась в зал. Лирическое «я» поэта есть «занавес», сдерживающий катастрофу. Миссия поэта состоит в том, чтобы принимать на себя удар стихий, чтобы за счет своей крови, жизни, чести, совести губящую силу стихии упорядочивать и тем самым спасать от неминуемой гибели жизнь. Жизнь спасается благодаря слову, благодаря поэзии, и поэт несет ответственность за ее спасение (см. подробно: [4]).

В связи с открывшимся контекстом не мешает вспомнить и о том, каким образом была истолкована Цветаевой кончина Райнера Рильке. Как известно, Рильке умер от белокровия, или, как уточняла Цветаева, от «разложения крови». «Твоя болезнь, – писала она, обращаясь к Рильке, – началась с переливания крови – твоей – во всех нас. Больным был мир, близким лицом его – ты. <…> Поэзия ни при чем. «Только лишняя порча крови», «что зря кровь портить», – так говорит быт. Предел этого «зря» и «лишнего» – окончательная порча крови, то есть смерть. Твоя смерть» [6, с. 204]. Здесь, по-видимому, можно обойтись без комментариев.

Теперь относительно тесно связанного с ответственностью чувства вины. «Единство вины и ответственности» – вот стержень бахтинской мысли. Как нет никакой специальной ответственности, но есть единая и единственная нравственная ответственность, так и нет никакой специальной вины, но есть единая и единственная нравственная вина. При этом важно учитывать, что, с точки зрения Бахтина, «нет определенных и в себе значимых нравственных норм», в соответствии с которыми тот или иной субъект должен поступать, но есть нравственный субъект, «он будет знать, что и когда окажется нравственно–должным, точнее говоря, вообще должным (ибо нет специально-нравственного долженствования)» [2, с. 85]. Нравственная философия никогда не устанет повторять: ни техника, ни искусство, ни этика не могут существовать по имманентным довлеющим себе законам, не могут полагаться только на специальные технические, художественные или этические нормы. Они несут взаимную ответственность и взаимную друг за друга вину. И нравственный субъект, кем бы он ни был – художником или ученым, всегда ответственен и виновен перед лицом единственно значимого события – Жизни.

По-другому складывается положение вещей с точки зрения Цветаевой. Так, размышляя о «Страданиях молодого Вертера» Гете и об известных обстоятельствах, имевших место после выхода этого произведения в свет, Цветаева задается вопросом: «Виновен ли Гете во всех последовавших смертях?» и отвечает: «Нет». Далее Цветаева ставит вопрос в более острой форме: «Написал ли бы Гете после всего происшедшего второго Вертера <…> и был ли бы подсуден тогда?» «Тысячу раз бы написал», – отвечает она, – и «как человек» был бы подсуден и осужден, «как художник – нет» [6, с. 352 – 353]. Здесь какие бы то ни было оговорки и дополнения излишни: Цветаева однозначно разводит нравственную вину и вину специальную, художественную, а вместе с этим она разводит по разные стороны и ответственность. В связи с возможной гетевской ситуацией Цветаева еще раз напоминает нам, что есть законы искусства и законы нравственности, и что в данном случае «художественный закон нравственному прямо обратен». Если бы Гете знал бы о волне последующих за его произведением смертей, то все равно написал бы, то есть не исполнил бы заповеди «не убий». Художник, с позиции Цветаевой, подлежит суду и считается виновным только тогда, когда он отказывается от зова вещи (произведения) и когда он создает вещь нехудожественную [6, с. 353]. Выполнив эти задания, он как художник не может быть признан виновным, но, не будучи виновным как художник, он, тем не менее, остается виновным как человек. Причем как человек он виновен не перед людьми, а перед Богом. И это для Цветаевой принципиально.

Так или иначе, перед нами налицо два закона, две ответственности, две вины и более того – две совести. «… у меня, – писала Цветаева одному из своих корреспондентов, – есть начатая вещь: Две Совести (совесть перед вещью и совесть перед Богом: – хорошо сделано! и что сделано?) …» [7, с. 428]. Нетрудно догадаться, что речь идет об «Искусстве при свете Совести».

Как видим, расхождения Цветаевой с позицией Бахтина очевидны. Ни о каком принципиальном разделении означенных выше понятий нравственная философия не могла бы и помыслить. Разве может быть у человека, художник он или ученый, две Совести?! Я не берусь судить, кто прав – Цветаева или Бахтин, Искусство или Жизнь. Но при этом замечу, что нравственная философия жизни, представленная Бахтиным, скорее всего, не согласилась бы признать правоту искусства, как оно представлено с точки зрения Цветаевой. Тогда как сама Цветаева, еще при жизни устроив себе и искусству Страшный суд Совести, беспрекословно оставляет правоту за жизнью: «Быть человеком важнее, потому что нужнее. Врач и священник нужнее поэта, потому что они у смертного одра, а не мы. <…> За исключением дармоедов <…> – все важнее нас. <…> Зная большее, творю меньшее. Посему мне прощенья нет» [6, с. 374].

Может быть, это последнее признание Цветаевой и есть тот свет разума и совести, который должен сопровождать каждый наш шаг в области искусства. И, может быть, искусство только тогда становится поступком ответственным, поступком, который мы совершаем всею своею единственной и единичной жизнью, когда оно ощущает полноту своей перед жизнью вины и заявляет об этом urbi et orbi.


  1. Бахтин М. Искусство и ответственность // Бахтин М. Эстетика словесного творчества. – М., 1979.

  2. Бахтин М. К философии поступка // Философия и социология науки и техники. Ежегодник, 1984 – 1985. – М.,1986.

  3. Бретон А. Манифест сюрреализма // Называть вещи своими именами: Программные выступления мастеров западно-европейской литературы ХХ века. – М.,1986.

  4. Соболевская Е. Искусство – Художник – Жизнь (Развитие античной традиции в культуре Серебряного века) // Δόξα / Докса: Зб. наук. праць з філософії та філології. – Вип.8. – Одеса, 2005.

  5. Цветаева М. Собрание сочинений: В 7т. – Т.3. – М.: Эллис Лак, 1994.

  6. Цветаева М. Собрание сочинений: В 7т. – Т.5. – М.: Эллис Лак, 1994.

  7. Цветаева М. Собрание сочинений: В 7т. – Т.7. – М.: Эллис Лак, 1995.


Статья опубликована в издании: /Докса: Зб. наук. праць. Вип. 11: Методологічні проблеми сучасного гуманітарного знання. – Одеса, 2007. – С. 13 – 20.



* «Нет такой вещи, как нравственная или безнравственная книга. Книги бывают хорошо написанными или плохо написанными. Вот и всё» (англ.).


Схожі:

Е. К. Соболевская iconСоболевская
move to 1064-20638
Е. К. Соболевская iconЕ. К. Соболевская
move to 1064-20636
Е. К. Соболевская iconЕ. К. Соболевская
move to 1064-20635
Е. К. Соболевская iconЕлена Соболевская
move to 1064-20643
Е. К. Соболевская iconЕлена Соболевская
move to 1064-20637
Е. К. Соболевская iconЕлена Соболевская
move to 1064-20631
Е. К. Соболевская iconЕлена Соболевская,к филол н., доц. (Одесса)
move to 1064-20644
Е. К. Соболевская iconЕ. К. Соболевская Одесский национальный университет им. И. И. Мечникова
move to 1064-20642
Е. К. Соболевская iconУдк 130. 123. 1: 821. 161. 1-1Цветаева Елена Соболевская (Одесса)
move to 1064-20625
Е. К. Соболевская iconЕ. К. Соболевская Одесский национальный университет им. И. И. Мечникова
В статье рассматриваются основополагающие творческие принципы Андрея Тарковского и утверждается их теснейшая взаимосвязь с эстетикой...
Е. К. Соболевская iconЕлена Соболевская
Этот радикальный шаг Соловьёва дал толчок и направление последующему развитию событий в области культуры: и собственно самой художественной...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи