\"Повести Белкина\" и литературный контекст icon

"Повести Белкина" и литературный контекст




Назва"Повести Белкина" и литературный контекст
Сторінка1/2
Дата06.11.2012
Розмір0.63 Mb.
ТипДокументи
  1   2

Маркович В. М. "Повести Белкина" и литературный контекст // Пушкин: Исследования и материалы. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1989. — Т. 13. — С. 63—87.



Электронная публикация:

ФЭБ

Адрес ресурса:

http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/isd/isd-063-.htm



63

В. М. МАРКОВИЧ

«ПОВЕСТИ БЕЛКИНА» И ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНТЕКСТ

Вопрос о соотношении «Повестей Белкина» с близким по жанровой природе литературным контекстом — прежде всего с нравоучительной, сентиментальной и раннеромантической прозой конца XVIII — первой трети XIX в. — одна из давних пушкиноведческих проблем. Проблема эта изучена основательно, однако представляется целесообразным рассмотреть ее еще раз под несколько необычным углом зрения. Речь идет о попытке прояснить отличия, разделяющие классику и беллетристику в русской литературе прошлого столетия.

Такая задача может иметь не только историко-функциональный, но и несомненный историко-литературный смысл. Очевидно, что одни литературные явления XIX в. приобрели непреходящее значение, способное сохраняться или даже возрастать в зависимости от меняющихся потребностей времени, другие — сохранили значение сугубо историческое, почти или совсем не влияя на современный поиск духовных ценностей. Это иерархическое соотношение величин и закрепилось ныне в понятиях «классика» и «беллетристика». Но было бы неверно думать, будто такое соотношение отражает лишь логику наших сегодняшних представлений и оценок. Иерархия, ставшая очевидной сегодня, имеет объективные предпосылки в прошлом: различие исторических судеб тех или иных произведений русской литературы определяется принципиальным различием особенностей, реально им присущих, различием художественной природы этих произведений. Иными словами, есть основания считать, что в русской литературе XIX в. существовали два типа словесного искусства, принципиально отличавшиеся друг от друга эстетическими свойствами, социально-культурными функциями и своими историческими судьбами. Ясно, что это были величины, не равные литературным направлениям или течениям. При желании легко убедиться также и в том, что не все произведения писателя-классика приобретали значение классических. Но при всем том это были величины вполне реальные; следовательно, изучение их различий и соотношения не менее важно для понимания литературного процесса, чем характеристика направлений, течений, школ или, с другой стороны, характеристика отдельных творческих индивидуальностей.

О том, что история литературы во многом просто непонятна, если не выясняется взаимодействие между выдающимися художественными созданиями и всей массой второстепенной и третьестепенной литературной продукции, писали С. А. Венгеров, А. Г. Горнфельд, А. И. Белецкий, В. М. Жирмунский, В. В. Виноградов, Ю. Н. Тынянов.1 Подобные же идеи

64

подчас высказывались и позднее.2 Однако ясное осознание поставленной некогда проблемы по-прежнему остается задачей, в значительной степени нерешенной.

Не касаясь вопроса о разграничении классики и беллетристики (вопрос этот сложен и вряд ли может быть решен однозначно), попытаемся выделить для начала наиболее очевидные признаки обеих категорий. Почему классическое литературное произведение обладает безусловной ценностью для многих и притом различных поколений, а беллетристика (или, говоря иначе, литература, которую потомки будут оценивать как беллетристику) отодвигается историей на второй или на третий план? Представляется, что возможность ответа на этот вопрос намечена в одной из последних статей М. М. Бахтина («Ответ на вопрос редакции „Нового мира“», 1970). Бахтин писал: «... если значение какого-нибудь произведения сводить, например, к его роли в борьбе с крепостным правом <...>, то такое произведение должно полностью утратить свое значение, когда крепостное право и его пережитки уйдут из жизни <...> Все, что принадлежит только к настоящему, умирает вместе с ним».3 По-видимому, литературное произведение тяготеет к беллетристике именно в той мере, в какой оно «принадлежит только к настоящему», т. е. замкнуто на чем-то узкозлободневном, не открывающем выхода в «большое время». Этим и обусловлена неизбежность переоценки подобных произведений в позднейшие эпохи, закономерность забвения вчерашних «властителей дум».

Напротив, произведения, входящие в число классических, явственно отличает иной тип отношений со временем — прежде всего способность диалектически соединять злободневное с непреходящим и универсальным. Эта особенность, видимо, прямо связана с другой: в процессе своей «посмертной жизни» классические произведения обнаруживают «огромные сокровища потенциальных смыслов», которые в эпоху их создания «не могли быть раскрыты и осознаны в своей полноте».4 Речь идет о способности поддаваться бесконечным обновляющим переосмыслениям, пробуждающим и высвобождающим эти потенциальные смыслы благодаря «диалогическим встречам» разновременных эпох и культур.5

Иная (хотя и родственная только что отмеченной) отличительная черта беллетристики — ее очевидная подвластность определенному кругу литературных шаблонов.6 Такая подвластность может проявляться по-разному. Она может быть просто эпигонством, зависимостью от стереотипов уже готовых, сложившихся, «отвердевших». Она может означать и участие в еще длящемся процессе «шаблонизации литературного жанра».7 Беллетристика может, наконец, выдвигать и новые идеи или художественные решения. Однако эти идеи и решения обычно таковы, что легко и неизбежно подвергаются тиражированию: беллетристическое новаторство рождает нечто изначально общедоступное и чреватое повторениями.

Совсем иными оказываются в этом отношении сущность и судьба классики. Классическое литературное произведение парадоксально соединяет в себе способность служить всеобщим образцом и уникальную художественную неповторимость. Классика порождает традиции, а не шаблоны, динамику, а не статику. Разумеется, завоевания классики могут «шаблонизироваться» (история литературы содержит многочисленные примеры подобных превращений). Но это именно превращения, означающие «беллетризацию»,

65

т. е. переход классической художественности в иное качество.

Каким же образом, за счет каких ресурсов и возможностей искусства создается художественное содержание, не способное вместиться в рамки любых шаблонов? Или, если рассматривать то же самое в иной плоскости, — художественное содержание, которое может бесконечно обновляться, не искажаясь, но лишь развертывая (в ответ на запросы сменяющих друг друга поколений и эпох) неисчерпаемый внутренний потенциал?

Вряд ли нужно доказывать важность постановки этих вопросов. Но не менее существенна другая, уже методологическая, проблема: откуда следует начинать поиски ответов на них. По-видимому, для решения поставленной задачи наиболее существенны ситуации, в том или ином отношении «пограничные». Очень ценными могут оказаться, например, ситуации превращения беллетриста в классика.8 Не менее интересны такие моменты, когда в пределах известного литературного жанра или рода (т. е. в границах какой-то конкретно обозримой совокупности литературных явлений) отношения между классикой и беллетристикой радикально изменяются или (что, может быть, еще важнее) заново устанавливаются. В ситуациях становления или перелома классика и беллетристика оказываются перед необходимостью самоопределения в отношении друг друга, внутренняя напряженность их взаимодействия в таких ситуациях особенно велика, черты их сходства и различия при этом как бы высвечены. Здесь их легче всего разглядеть.

Ситуация, в которой появились «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.», как раз из числа подобных. «Повести» оказались первым произведением русской прозы, обладающим всеми существенными чертами классического искусства. В то же время нетрудно заметить, что рождались они в активном взаимодействии с разнообразным беллетристическим окружением.

Характер этого взаимодействия достаточно сложен и недаром стал впоследствии предметом продолжительных споров. На протяжении нескольких десятилетий преобладала точка зрения, согласно которой Пушкин осуществлял в «Повестях Белкина» пародийно-полемическое преодоление, по существу даже отрицание, всех уже сложившихся или формирующихся в русской прозе беллетристических традиций.9 Однако с 1960-х годов эта концепция начинает терять своих сторонников, и сегодня уже намного более убедительной представляется другая мысль, получившая отчетливое выражение в работах Д. М. Шарыпкина и В. Э. Вацуро.10 Методологически важная суть этой мысли сводится к тому, что в «Повестях Белкина» Пушкин стремился не к отрицанию шаблонных (или шаблонизированных) форм «низовой» литературы, а к их «воскрешающему» обновлению — в первую очередь к их освобождению от всего устаревшего и к активизации их возможностей, способных удовлетворить новым и более высоким требованиям.11

66

***

И в самом деле, наиболее заметная черта «Повестей Белкина» — их максимальная приближенность к беллетристической тематике и поэтике. «Беллетристичной» выглядит уже сама развернутая здесь система повествования: ведь все прямо рекомендуемые читателю ее субъекты (Белкин и рассказчики отдельных историй) не что иное, как представители «массовой культуры», ее звучащие «голоса». Стереотипны, привычны вовлекаемые в повествование житейские реалии: все это уже освоено «низовой» прозой. Узнаваемо шаблонными предстают поначалу типы героев и героинь. Что же касается сюжетов, то в них на каждом шагу обнаруживаются мотивы, ситуации или детали, как будто аналогичные тем, что уже известны читателю, И первоисточники таких мотивов, ситуаций, деталей, как правило, тоже беллетристические. Ими оказываются «общие места» сюжетного репертуара утвердившихся в современной беллетристике школ. Все это вполне очевидно, и тем важнее очевидность другая, многократно уже отмечавшаяся: именно в сплетении и взаимодействии с беллетристическими шаблонами или, лучше сказать, именно из такого взаимодействия рождается «гениальное новое слово, которого до сих пор совершенно не было нигде и никогда сказано» (Ф. М. Достоевский). Можно полагать, что анализ пушкинских сюжетов (разумеется, в их взаимосвязи с характерами) кратчайшим путем приведет к сущности этого, на первый взгляд не совсем понятного процесса. Нужно лишь определенным образом сориентировать его изучение. До сих пор дело преимущественно сводилось к выяснению того, как преображался отдельный «заимствованный» компонент, попадая в художественную систему пушкинской повести. Речь шла о сходстве и различии данного пушкинского сюжета с тем или иным из его «источников». Представляется более перспективным анализ другого рода, учитывающий все «заимствования» разом, исследующий взаимопересечение «заимствованных» компонентов. В конечном счете должно выясниться их взаимопреобразование в динамическом единстве пушкинского сюжета; тогда внутренний механизм превращений, в процессе которых рождается классическое искусство, раскроется с необходимой наглядностью.

Выясним закономерности взаимопреобразования разнородных сюжетных схем на нескольких конкретных примерах. Последуем установленному самим Пушкиным порядку и начнем с «Выстрела», где читатель, по логике пушкинского замысла, должен был первый раз соприкоснуться с эстетической реальностью прозы нового типа.

Уже в построенной на загадочных контрастах описательной характеристике героя (а характеристика эта развертывалась во втором абзаце «Выстрела») читатель мог почувствовать нечто знакомое. Эта часть пушкинской повести отчетливо напоминала подобную же характеристику таинственного «венгерского дворянина» из повести А. Бестужева-Марлинского «Вечер на Кавказских водах в 1824 году».12 Впрочем, читателю дана была возможность заметить, что важнейшие особенности характеристики Сильвио, включая ее близость к поэтике «марлинизма», связаны более всего с «романическим воображением» рассказчика — гусарского подполковника И. Л. П. Когда по условиям повествования слово передавалось самому герою, его образ представал в более ясном и прозаическом освещении. Герой вписывался в конкретную социальную среду и начинал восприниматься едва ли не как воплощение ее типических свойств.13 Но обретаемая ясность опять возвращала читателя к бестужевским образам и сюжетным мотивам.

67

Второй из двух эпиграфов к «Выстрелу» соотносит открывшуюся читателю историю прерванной дуэли с повестью «Вечер на бивуаке» (1823). Главный герой этой повести подполковник Мечин, человек страстный до одержимости, дерется на дуэли с одним из кумиров света. Дуэль тоже не заканчивается (хотя и по другой причине), за Мечиным остается право на ответный выстрел, и он намерен использовать это право самым беспощадным образом. «Контурное» сходство характеров и ситуаций как будто налицо, но содержание их у Пушкина сразу же представляется более сложным.

Этому способствует сложность фона, на который проецируется читательское восприятие облика и поведения Сильвио. С эпиграфом, заимствованным из «Вечера на бивуаке», соседствует другой, напоминающий читателю о еще одной подобной же ситуации — из поэмы Баратынского «Бал» (1828). И здесь герой, одержимый жаждой мести, вызывал на дуэль того, в ком видел своего счастливого соперника, причем дуэль тоже оставалась незаконченной. Однако у Баратынского эта достаточно распространенная в литературе и в жизни ситуация приобретала необычный смысл.14

В повести Бестужева все было ясно и однозначно: благородство и возвышенно-бурная страстность Мечина, низость его соперника, причины неистовой ярости героя, оскорбленного в своих лучших чувствах, и т. п. В поэме Баратынского все усложнилось. Ни одно побуждение, ни одно чувство однозначной оценке не поддаются. Смысл изображаемого оказывается несколько неясным, двойственным, даже двояким.15 Это во многих отношениях расходится с бестужевским мироощущением и бестужевской эстетикой. Между тем эпиграфы и акцентируемые ими тематические созвучия побуждают соотнести развертывающийся сюжет «Выстрела» как с тем, так и с другим фоном. Сама эта возможность как бы намекает на присутствие содержания, не совпадающего ни с одной из двух утвердившихся литературных концепций.

Дальнейшее движение сюжета делает такое несовпадение осязаемым. Сюжет поворачивает в новое русло, нарушая ожидания, которые могли быть навеяны первоначальными читательскими ассоциациями. Читатель узнает о продолжении отложенной дуэли (чего ни у Бестужева, ни у Баратынского не было), о том, что Сильвио явился к своему противнику, чтобы, застигнув его в момент наивысшего счастья, предъявить свое право на его жизнь. Однако и это новое русло почти сразу же оказывается для читателя знакомым. Такой поворот событий напоминал о нашумевшей в начале 1830 г. драме Гюго «Эрнани», где подобный же ход приводил к трагической развязке.16 Контрастная стилистика и «рембрандтовский» колорит в обрисовке начавшейся сцены закрепляли сходство. Но закрепляли явно для того, чтобы затем его разрушить и таким образом вновь обмануть читательские ожидания.

У Гюго старый герцог де Сильва использует свое право на жизнь Эрнани. Вмешательство доньи Соль, умоляющей пощадить мужа, ничего не может изменить. В итоге погибают все трое, и (как это нередко бывало в «неистовой» романтической трагедии, явно зависимой от эффектов «бульварной драматургии»17) занавес опускается на груду трупов. У Пушкина вмешательство жены графа, напротив, изменяет ситуацию. Сильвио отказывается от выстрела, граф остается живым и невредимым, а читатель, говоря словами современного исследователя, обнесен «кровавым блюдом,

68

на которое, казалось, мог бы надеяться».18 Становится очевидным, что знакомый путь вел в незнакомом направлении.

Впрочем, и эта неожиданность — не последняя. За рассказом графа о продолжении прерванного поединка следуют еще несколько строк, передающих слух о присоединении Сильвио к греческим повстанцам и его гибели в битве под Скулянами. Такой поворот мог иметь в глазах читателя важный дополнительный оттенок: он вновь, уже в третий раз на протяжении повести, вызывал ассоциации, ведущие в мир образов Марлинского.

В сюжете «Вечера на бивуаке» намечено контрастное сопоставление характеров двух друзей — Мечина и Владова. Владов сразу же отделен от страстного Мечина своей рассудительностью; позднее, в повести «Второй вечер на бивуаке», опубликованной вскоре после первой, Владов предстает человеком безнадежно разочарованным. Не находя смысла в жизни, он находит его в смерти, устремляясь навстречу предчувствуемой гибели: «Я не умел жить, зато умею умереть...».19 И гибель его (в Кацбахском сражении, во время заграничного похода) в последний миг озаряется светом высокой идеи: «Глаза Владова засверкали, упав на вышитого орла. „Россия!.. родина!..“ — вскричал он».20

В эпилоге «Выстрела» намечается ситуация, кое в чем сходная с бестужевской. Читатель и в этом случае может предполагать, что прежний смысл существования героя исчерпан. Только пустоту несет осуществление захватившей Сильвио идеи — другими словами, достигнутое торжество. Сходно и то, что развязкой его судьбы тоже представляется героическая гибель, притом вне России, в борьбе за освобождение чужого народа. Только драматизм последнего мотива резко усиливается в сравнении с историей Владова, погибающего под российским знаменем, под сенью российского герба.

Получается, что история Сильвио развертывается в соприкосновении с тремя глубоко различными бестужевскими темами и в конечном счете как бы смешивает все ведущие к этим темам ассоциации. Таков принцип построения сюжета в целом: в своем движении он соприкасается с разными беллетристическими мотивами, ни с одним из них не совпадая, каждый осложняя сближением с мотивами иного уровня и свойства (такова, например, перекличка с «Балом») и в то же время каждый отчасти (и, главное, по-своему) используя.

Тема всепоглощающей страсти, выделенная Пушкиным в сюжетах Бестужева и Баратынского, входит и в его собственный сюжет, но наполняется другим содержанием. «Вечер на бивуаке» и «Бал» изображали любовь и ревность, обернувшиеся яростным желанием мстить. В пушкинском сюжете значение любовного «треугольника» низведено до роли повода к столкновению.21 Изображая стремление первенствовать (а оно-то и разрастается в душе Сильвио до размеров страсти), Пушкин вводит читателя в мир социальных и метафизических коллизий, лежащих за пределами любовных конфликтов и драм. И все-таки контуры чувств, обычно связываемых литературой с этими конфликтами и драмами, прорисовываются в переживаниях Сильвио. Намечается некий психологический парадокс.

Проходит в повести и тема столкновения с судьбою — та, что пронизывала у Баратынского изображение страсти.22 В пушкинском сюжете по-своему осуществляется подобный же принцип. Когда в Сильвио видят бунтаря против социального неравенства,23 с этим легко согласиться: преимущества,

69

которые дают его противнику богатство и знатность, явно возмущают пушкинского героя. Но очевидно, что так же возмутительны и нестерпимы для него преимущества естественные: «молодость, ум, красота, веселость самая бешеная, храбрость самая беспечная» (VIII, 69); иначе говоря, то, с чем не поспоришь, а если и поспоришь, так уже с богом, природой, с инстанциями и силами высшего порядка. Бытописательная повесть (в сущности, граничащая с анекдотом) приближена тем самым к миру поэм и романтических трагедий.24

Даже тема осуществившейся мести реализуется в кульминации «Выстрела» — в иной форме и на ином смысловом уровне, чем у Гюго, но реализуется. Н. Я. Берковский считал, что эстетика эффектов, созвучная принципам «неистовых», уходит из пушкинского сюжета;25 с этим утверждением вряд ли можно солидаризироваться. Пуля, всаженная в пулю, в финале поединка — явно символический жест и эффект, по-своему не менее «театральный», чем три самоубийства с предсмертными монологами в концовке «Эрнани». Есть в этом пушкинском эффекте и оттенок мелодраматизма. Как увидим, жест Сильвио сопрягает в своей символике эмоционально напряженные мотивы: графу подарена жизнь, и он обречен на муки совести, звучит тема торжества мести, и одновременно прочитывается «метафора расписки, что с прошлым покончено» (Н. Я. Берковский). Читатель потрясен и тут же может вздохнуть, удовлетворенный. Все эти сочетания — в духе мелодрамы. Просто принципы «неистовой» поэтики осуществляются по-новому. Они очищены от грубой бульварной «игры на чувство» и на этом условии сохранены в пушкинском повествовании.

Словом, каждый из «чужих» мотивов сохраняется, преображаясь: всюду действует принцип «то же, да не то» и одновременно — «не то и все-таки отчасти то же». Такое преобразование определяет роль используемых мотивов в новом смысловом целом и, конечно, самый характер целого: образуется смысл, насыщенный литературными отражениями, о многом напоминающий, многому созвучный и при всем том «беспрецедентный», выходящий за пределы уже сложившегося и известного.

Принципиальная новизна этого «беспрецедентного» смысла не раз получала, как представляется, узкое и превратное истолкование. Зачастую она воспринималась более всего как приближение к простоте и ясности, а простота и ясность в свою очередь толковались как безусловная определенность и смысловая однозначность сюжетных ситуаций, отдельных образов, всего произведения в целом.

Именно таким оказывалось, например, истолкование центрального образа повести «Выстрел» — фигуры «грозного Сильвио». Разумеется, не каждый исследователь готов был утверждать, что история Сильвио «развивается на чрезвычайно ясных и понятных мотивах поведения», как, например, это делал И. Кролль.26 Но мысль о том, что все неявные побуждения и переживания героя могут быть вполне определенно разгаданы, что к его психологии при желании может быть подобран соответствующий «ключ», стала предпосылкой очень многих суждений о «Выстреле».27

С этим невозможно согласиться. Представляется, что история и характер Сильвио не поддаются такому разгадыванию.28 Отметим хотя бы

70

то обстоятельство, что попытки однозначного решения загадки героя порождают множество взаимоисключающих выводов и оценок: «Сильвио оказывается то мстителем, то чуть ли не революционером, то обывателем, то героем».29 Возможность таких расхождений сама по себе достаточно красноречива, но еще более показательны вопросы, закономерно вырастающие из обозрения разногласий: «Если Сильвио мститель, индивидуалист, обыватель, то зачем Пушкин приводит Сильвио к смерти за свободу Греции, да еще в самом героическом сражении под Скулянами? Если же Сильвио — герой, бунтарь против сословных привилегий, революционер, то почему Пушкин рассказывает о его действительно героическом деянии лишь одной заключительной фразой, отводя главное место в повести рассказу о дуэли Сильвио с графом? Лишней оказывается или сама повесть, или ее заключение».30 Казалось бы, недоумения такого рода развеять нетрудно. Достаточно исходить из того, что перед нами история человека, который изменился, — был одним, а стал другим.31 И что рассказана эта история таким образом, чтобы создать эффект неожиданности, доведя его до предельной остроты. Допустив подобное понимание пушкинского замысла, мы как будто бы снимаем все противоречия, созданные столкновениями односторонних интерпретаций. Но, может быть, разумнее их не снимать, а, напротив, задуматься над причиной, по которой возникают недоуменные вопросы?

По-видимому, дело в том, что пушкинский сюжет, как мы убедились, соприкасается в своем движении с разными смысловыми возможностями. Одни из них и выглядят «лишними» на фоне других, по «обычной» логике с ними не согласуемых. Но у Пушкина все они используются и, следовательно, сочетаются. Это вызывает недоумение, и при минимуме рефлексии оно сохраняется, сигнализируя о том, что сочетание разнородного исключает здесь полную и окончательную определенность рождающегося смысла. Сильвио в каких-то отношениях подобен и «мстителю», и «бунтарю», и «герою», но ни одному из этих определений он не равен: все они лишь приближают — с разных сторон и в разной мере — к целостной истине о персонаже, самой этой истины отнюдь не открывая.

Каковы, например, побуждения, движущие Сильвио во время его второй встречи с графом? Читатель может об этом лишь догадываться, потому что герой показан здесь исключительно извне и к тому же увиден глазами человека, который явно не понимает того, что происходит в душе мстителя. Граф и не пытается объяснять поступки Сильвио — эта задача как бы переходит к читателю, а читатель уже определенным образом «настроен» на ее решение.

Образ героя вырисовывается в соотнесенности с восприятием окружающих, чьи критерии среднему читателю вполне понятны и близки: «...формы поведения Сильвио толкуют то как признак храбрости, бесстрашия, обостренного чувства чести <...> то как признак трусости, робости, бесчестья».32 Инерция подобных толкований не может иссякнуть сразу, она продолжает действовать и тогда, когда читатель знакомится с рассказом графа, который от подобных толкований в общем воздерживается. Здесь инерционный ход и сталкивает читательское восприятие с немалыми затруднениями.

В эпизоде второй дуэли читатель сразу же может выделить поступок Сильвио, который не истолкуешь иначе, как проявление благородства. Имея возможность застрелить противника «по праву дуэли», вчерашний бретер от этого права отказывается и предлагает «начать сызнова». Но затем следует другой поступок, который читатель не мог воспринять иначе, как низость: Сильвио прицеливается в графа на глазах его жены. Читательское

71

сознание оказывается чуть ли не в тупике — легко ли соединить две взаимоисключающие оценки?

Правда, Сильвио вновь дарит графу жизнь, однако и этот поступок невозможно ни понять, ни оценить однозначно. Он уже не выглядит безусловно великодушным: не заметно каких-либо признаков прощения или примирения. Мелькает лишь оттенок, смутно напоминающий о том повороте, который иногда получала подобная тема в «нравоучительных» повестях 1820-х годов. Дуэль оказывалась в них своеобразным средством перевоспитания, которое весьма успешно использовал некий чудесный стрелок.33 Последние слова Сильвио («Предаю тебя твоей совести») содержат в себе нравственный смысл. Но суть прощальной фразы в том, что граф обрекается на безысходные душевные терзания, — это сразу отделяет ее от «убедительных уроков», которыми доброжелательно воспитывались и исправлялись персонажи нравоучительной прозы.

Можно отметить и такой оттенок: Сильвио доволен тем, что доказал свое превосходство, тем, что его противник унижен. Читатель вправе угадывать за его действиями стремление перенести поединок в иную сферу, т. е., говоря иначе, все-таки отомстить — не грубой общедоступной местью дозволенного убийства на дуэли, но мщением высшего порядка. Получается, что Сильвио мстит великодушием, — еще один парадокс и притом такой, который в полной мере смог оценить лишь автор «Записок из подполья». Последний, впрочем, разработал его совсем иначе. Между многими отличиями важно то, что Достоевский раскрывает внутреннюю диалектику сходного нравственно-психологического казуса; у Пушкина же этот казус остается загадочным. Читатель пушкинской повести может ощутить различие перемежающихся оттенков смысла, но лишен возможности отчетливо их дифференцировать и, следовательно, возможности прояснить природу переживаний героя.

На протяжении рассказа о продолженной дуэли подобные ситуации возникают не раз, и всякий раз им не сопутствует полная ясность, в которой нуждается читатель. Таким образом, перемены, которые с течением времени несомненно произошли в сознании и чувствах Сильвио, законченно-определенного истолкования получить не могут. Первоначальная («декоративная») таинственность героя сменяется не полной ясностью, а некоторым прояснением, которое в свою очередь оборачивается загадочностью иного порядка.

Именно в этот момент и звучит известие о гибели Сильвио. Оно, казалось бы, ставит, наконец, все точки над «и». Присоединение Сильвио к восставшим грекам и его гибель за их дело (к тому же в одном из самых замечательных сражений освободительной войны) делают его героем в самом высоком смысле слова. Появляется как будто бы и возможность построить связное, последовательное представление о его нравственной эволюции. Если воспринимать его историю как путь, ведущий к героическому финалу, то все в ней становится стройным и понятным. Можно говорить о движении ко все более высоким ступеням свободы, благородства и человечности. «Человек занятый самим собой, жадный до первенства, кончил тем, что отдал жизнь за друзей своих. Искатель свободы для одного себя, он умер за свободу многих».34 В этой перспективе вторая схватка с графом может предстать моментом решающего перелома, получив смысл моральной победы, освобождающей от ненависти, от борьбы за первенство, ведущей к освобождению от эгоцентризма и всех личных страстей. Да и само прежнее соперничество с графом может обнаружить скрытое содержание, о котором Сильвио не догадывался: «Он искал неравенства, а на деле нуждался в равенстве».35

72

Все эти предположения вполне правомерны, но возникают они за пределами текста и в этих пределах не имеют обязательной силы. Они заполняют те смысловые пропуски, которые у Пушкина оставлены незаполненными, т. е. вводят в текст то, чего в нем нет. Эпилог повести такого положения вещей не изменяет. Существенна та «модальность», в которой он звучит: о смерти Сильвио сообщается как о слухе («Сказывают...»). Перед читателем не факт, а молва, легенда — то, что «сказывают», чему верят (и чему от всей души читателю хочется верить самому). Тут уже впору задуматься о том, не является ли возвышающий Сильвио финал своеобразным откликом на потребность читателя (да и самого рассказчика) в достойном окончании истории героя.

Как бы то ни было, замкнуть его образ, придать ему окончательную определенность такой финал все-таки не может, и судя по всему, это входит в пушкинский замысел. Фигура Сильвио «является из неизвестности и уходит в неизвестность»,36 так и оставаясь в известной мере загадкой. Разные смысловые возможности так и не складываются в заключительное всепроясняющее представление. Если исходить из традиционных для допушкинской прозы эстетических установок (по логике которых характер предполагал определенную и оформленную концепцию изображаемой личности), то можно было бы прийти к выводу, что в повести «Выстрел» характера нет вообще. Между тем все это как раз и способствует рождению характера нового типа, потому что именно благодаря всему этому Сильвио становится для читателя настоящим подобием живого человека.

Он загадочен, как действительно существующий живой человек: что-то в нем ясно, а что-то остается непонятным или даже неуловимым. Вместе с тем (а в значительной мере именно поэтому), он, как живой человек, вызывает потребность понять его до конца, и потребность эта, оставаясь, как и в жизни, неутоленной, привлекает к нему снова и снова. С ним устанавливаются, как и в действительной жизни, непосредственные и подвижные отношения, связанные именно с его живой незавершимостью. Он никак не может быть «квалифицирован и приговорен» (говоря известными словами М. М. Бахтина), поэтому он вызывает чувства неспокойные и не дающие успокоиться. Поэтому отношения читателя с ним не могут установиться окончательно. «По фабуле» Сильвио погибает, но читательские отношения с ним не могут прекратиться.

***

Несколько иной, хотя и во многом сходный, результат достигается в повести «Метель». Ее сюжет откровенно приближен к фабулам, типичным для так называемых «справедливых» и «полусправедливых» повестей, сочетавших бытовой материал с новеллистическими эффектами и авантюрным развитием действия.37 Две такие фабулы едва ли не прямо использовованы Пушкиным в качестве своеобразной «канвы».

Первые же фразы «Метели» напоминают об одной из них — повести «Кто бы это предвидел? (Истинное происшествие)», опубликованной в № 2 журнала «Благонамеренный» за 1818 г.38 Здесь рисовалась почти та же исходная ситуация: бедный и незнатный молодой человек влюблен в девушку из богатой семьи, девушка отвечает ему взаимностью, но ее отец противится их браку, поэтому юноша решается увезти возлюбленную и тайно с нею обвенчаться. Направление, в котором развертывалось действие журнальной повести, тоже в известных пределах предвосхищало пушкинский сюжет. План героя осуществлялся с неожиданной поправкой: место

73

жениха на тайной свадьбе занимал другой человек. Этим другим оказывался его собственный дядя, доставивший беглянку к месту венчания, но по дороге уговоривший ее выйти замуж за него.

Пушкин усложняет авантюрные перипетии действия неожиданностью композиционного порядка. Там, где должна последовать ожидаемая читателями развязка, как будто бы ничего не происходит: наутро после ночи похищения все действующие лица на прежних местах, и в их положении по видимости ничего не изменилось. Этот внезапный поворот резко отличает пушкинский сюжет от построения повести «Кто бы это предвидел?». Но опять (как и в повести «Выстрел») отмежевание от одной известной фабулы приводит в русло другой, не менее известной.

Повествование в «Метели» идет далее по канве, местами ощутимо напоминающей повесть В. Панаева «Отеческое наказание» (Благонамеренный, 1819, № 8).39 Герой ее — молодой офицер по имени Каллист, сын богатого помещика, повеса и большой любитель гусарских «проказ». Случайно оказавшись свидетелем крестьянской свадьбы, он поражен красотой невесты и безобразием несовершеннолетнего жениха. Следует быстрое решение: Каллист заставляет священника обвенчать девушку не с мальчишкой-уродом, а с ним, дворянином и офицером. Затем, опомнившись, герой спешит уехать и отсутствует несколько лет, пока длится война, в которой участвует его полк. Возвратившись, он уже не находит своей жены-крестьянки и влюбляется в девушку, которую он считает воспитанницей соседней помещицы. Когда дело доходит до сватовства, отец Каллиста вдруг начинает задавать ему суровые вопросы, свидетельствующие о знании его тайны. Каллист потрясен и полон раскаяния, но, впрочем, все заканчивается благополучно: герой узнает, что его возлюбленная и есть его законная жена, которую отец принял и воспитал за время его отсутствия.

Усложнив эту фабульную схему введением новеллистической тайны (у В. Панаева читатель в отличие от героя все время знает истинное положение вещей), Пушкин искусно сводит ее с фабулой повести «Кто бы это предвидел?» через единственный общий мотив (замену жениха в момент венчания). И вновь взаимопересечение «заимствованных» компонентов оборачивается у Пушкина их взаимопреобразованием. В конечном счете оформляется сюжет совершенно другого рода, обладающий художественным смыслом иного качества.

Прежде всего образуется ряд удивительных неувязок и совпадений, способных навести читателя на мысль о вмешательстве судьбы в отношения и дела героев. Ни одна из фабул-источников такой возможности в себе не заключала — она возникла лишь как следствие их переплетения и переработки. Сначала в сюжет вошла метель, которая совсем по-иному разрушила обдуманный план тайного венчания. Вместо Владимира, сбившегося с дороги, в церкви появляется случайный проезжий, тоже заблудившийся, и, ни о чем не задумываясь, венчается, сам не зная с кем. Затем он исчезает, создав положение для всех ужасное и безвыходное. Своей запутанностью оно намного превосходит сюжетные ситуации используемых Пушкиным «истинных» повестей. Тем эффектнее развязка, распутавшая наиболее сложные узлы: люди, нечаянно оказавшиеся мужем и женой и, казалось бы, лишенные каких-либо шансов найти или узнать друг друга, спустя несколько лет так же нечаянно встречаются, и встреча открывает перед ними возможность счастья.

Любое из этих недоразумений или совпадений само по себе выглядит естественным и случайным. Но сцепление их всех, вместе взятых, по существу равнозначно чуду. В ходе событий можно усмотреть некую целесообразную связь, выражающую то ли высшую волю, то ли верховный закон самой жизни.

Если такую возможность акцентировать, тема метели может наполниться символическим смыслом. Этому может способствовать характер

74

ее развития в сюжете: тема переходит из одной субъективной сферы в другую, приобретает в них различные значения, и все эти значения в известной степени объективируются повествованием. Метель предстает то как предвестие несчастья (в меру приближения к сознанию Марьи Гавриловны), то как всемогущая враждебная сила, приводящая человека в отчаяние (при сближении с восприятием Владимира), то как источник непостижимых и непреодолимых побуждений (таковы ощущения Бурмина).40 Достаточно мысленно скрепить эти смыслы в некотором единстве — и оно обретет многозначность символа.

Эту смысловую тональность может поддержать очевидная соотнесенность сюжета «Метели» с романтической символикой «Светланы». Пушкин берет эпиграфом несколько строк из баллады Жуковского, выделяя в ней мотив зимней вьюжной ночи и тайной поездки в санях, овеянной ужасом, предчувствием беды и чудесами. Когда в пушкинской повести дело доходит до такой же поездки, обозначается явная перекличка обоих сюжетов; в дальнейшем она усиливается, и в итоге, познакомившись со всей рассказанной ему историей, читатель обнаруживает, что многие ее мотивы вписываются в контур балладной фабульной схемы. Главное — из баллады в повесть переходит то, что все эти мотивы связывает и одухотворяет, — тема «суженого» и судьбы.41

Сюжет и образы «Светланы» оказываются «семантическим фоном» (В. В. Виноградов), на котором развертывается и обретает смысл история замужества уездной барышни. Это означает прямое соотнесение реальностей усадебного быта с балладной концепцией мира и человека. Такой ход для Пушкина в ту пору уже не нов: он прибегал к нему еще в 1826 г., работая над пятой главой «Евгения Онегина», где балладные мотивы Жуковского проецировались на «чудный сон» Татьяны. По-видимому, найденный тогда прием и здесь не утратил своего назначения: созвучие балладным темам, приближение к балладной атмосфере опять создают ощущение прикосновения к «субстанциональным» тайнам бытия. И опять возникает чисто пушкинский эффект непринужденно-смелого воссоединения этих тайн с житейской повседневностью. В «Онегине» он имел характер тонкого смыслового призвука, смягченного иронией или ни к чему не обязывающим тоном авторской «болтовни». В болдинской повести он еще глуше и еще глубже уходит в самую плоть изображаемого, под покровы многосубъектного повествования, где степень авторской ответственности всегда отчасти неясна. Но при всем том этот эффект и здесь реален, потому что проекциям балладной семантики соответствует «встречная» устремленность прозаического бытового сюжета.

Только устремленность эта не просто сближает повесть с балладой: отношения их значительно сложнее. У Жуковского тема судьбы проникнута духом мистико-поэтического оптимизма. «Мечтательный мир» его баллад предстает царством высшей справедливости, суровой, не всегда близкой обыкновенным человеческим чувствам, но незыблемой и неопровержимой. Зло здесь беспощадно наказывается, а добро вознаграждается ценностями идеального порядка — духовным торжеством, бессмертием чувства, блаженством «надежды, веры и покоя». «Светлана» реализует идеи балладного оптимизма в особом варианте. Это одна из очень немногих баллад Жуковского, чье содержание не вполне подвластно законам мечты. Лирическое заклинание последней строфы («О, не знай сих страшных снов...») направляет свою энергию за пределы балладного мира, в сферу житейской реальности, от которой романтическая баллада всегда была принципиально отделена. Оттого и мелькает в ее многозначном смысле проблеск тревоги, напоминающей о том, что «ужас настоящей реальности» (Г. А. Гуковский) не подвластен игре романтического воображения. Эту ноту Пушкин подхватывает и усиливает в своем сюжете, причем усиливает

75

настолько, что она становится способной поставить под сомнение основные постулаты балладного мировосприятия.

Пушкинский сюжет воспроизводит общие фабульные очертания «Светланы», но главные ее мотивы реализует «каламбурно». Важнейшие несоответствия замечены давно: у Жуковского сон и явь неуловимо смешиваются, у Пушкина — четко разделены; у Жуковского мертвый жених из «грозного» сна оказывается живым наяву, у Пушкина Владимир погибает на самом деле, а живой счастливец занимает его место. «Чужая» тема, таким образом, и здесь преображается (как видим, этот закон действует у Пушкина не только в отношении мотивов беллетристического происхождения). В своих внешних контурах сюжет сохраняет связь с формулами романтической мечты: в хаосе и сумраке житейской нескладицы суженые находят друг друга, хотя и не искали. Внутренняя же разработка фабулы такова, что может быть истолкована как трагикомическая поправка действительности к романтическим «озарениям».

Подобный оборот смысла в свою очередь многим подкрепляется. Символика, обволакивающая тему метели в некоторых сферах повествования, не мешает зимней буре оставаться просто явлением природы и случайной помехой на пути героя. В отношениях Марьи Гавриловны и Бурмина (занимающих место балладного мотива «счастье — пробужденье») слишком заметны черты житейской обыкновенности, чтобы ореол провиденциального смысла мог беспрепятственно их окружить. Прозаические детали (вроде уловок и хитростей Марьи Гавриловны, пусть и невинных) лишают тему «суженого» стилистической чистоты. Если придать всем подобным оттенкам решающее значение, то удивительные совпадения, соединившие героя и героиню, могут представиться всего лишь игрой случая.

Теме случая нетрудно потеснить идею провидения — такая возможность актуализируется еще одной (и тоже не беллетристической) литературной ассоциацией. Эту роль играет перекличка сюжета «Метели» с новеллой Вашингтона Ирвинга «Жених-призрак», что уже для некоторых современников, по-видимому, было вполне очевидным.42 Смысл предлагаемого читателю сравнения, видимо, определялся прежде всего тем, что Ирвинг, выступавший остроумным оппонентом романтического мистицизма, полемизировал, между прочим, с балладной концепцией судьбы. В своем «Женихе-призраке» он перенес тему судьбы (вместе с оформлявшими ее балладными мотивами) в типично новеллистическую ситуацию и предложил остроновеллистическое ее решение. Схема «Леноры» (послужившая потом отправной точкой для Жуковского) весело перекраивается для утверждения идеи совсем другого рода: «Личная инициатива — вот судьба».43 Случай же играет при этом роль своеобразного помощника, чью поддержку использует герой, вступивший в борьбу с силой обстоятельств и одержавший над ней полную победу.

У Пушкина сходная ситуация насыщена иными мотивами. В какой-то момент может показаться, что судьба в пушкинском сюжете — всего лишь метафора для законов быта, «для господствующего порядка вещей». Н. Я. Берковский, которому принадлежит цитируемое определение, развертывает его в законченную интерпретацию «Метели». «В отношениях Марьи Гавриловны и Бурмина действовали самые заурядные законы, по которым составляются светские браки»;44 блистательному гусару, богачу и аристократу достается самая завидная невеста губернии. Чтобы это оказалось возможным, не требуются ни дерзкая инициатива, ни помощь случая. Выходит, что быт управляет жизнью людей как судьба, а случай помогает тому, кто в его помощи вовсе не нуждается.45

Стоит довести подобную направленность до ее логического завершения, и от идеи судьбы, в сущности, не останется и следа (так же как не останется

76

и следа от идеи личной инициативы, от ее пафоса и обаяния). Вопрос, однако, состоит в том, можно ли это сделать. Ироническому отождествлению судьбы с повседневным порядком жизни созвучны в повести Пушкина немаловажные сюжетные детали (в частности, упоминания о социальном и имущественном положении действующих лиц, которые автор никогда не забывает вставить в рассказ). Такая тенденция заметна и ясна, но очевидно, что возобладать ей все-таки не дано. Счастье и несчастье распределяются в «Метели» не только «господствующим порядком» и его нормами. Оба главных героя повести отправляются на войну, где их ожидает разная участь. Владимир получает смертельную рану и погибает, Бурмин, точно так же отличавшийся в сражениях и тоже раненный, остается жив и возвращается домой победителем. Опять одному — все, другому — ничего, но законы быта тут уже явно не при чем.

Этим поворотом сознание читателя опять возвращено к теме судьбы в ее первозданном значении. Социальная мотивировка, снижающая и «рационализирующая» тему, не может (как и в повести «Выстрел») ее замкнуть. И опять за ней, в глубине подразумеваемого, вырисовывается намек на присутствие универсального закона, повелевающего счастьем и несчастьем людей по какой-то своей, не сразу понятной (а, может быть, и вовсе не рациональной) логике. А от него, этого намека, опять может набрать силу тот смысл, который связывает сюжет с мечтательным балладным оптимизмом и поэзией откровений. Подобной тенденции легче всего развернуться в заключительной части «Метели» — там, где повествование уходит от судьбы Владимира, полностью переключая читательское внимание и сочувствие на отношения Марьи Гавриловны и Бурмина. Рассказ о них продолжает и как бы иллюстрирует мысль о «лучшей, драгоценнейшей награде», ожидавшей победителей Наполеона по возвращении на родину. Дыхание «славы и восторга», «слезы свидания», единодушие народных чувств возвышают счастливую развязку, косвенным образом приближая ее звучание к балладно-символической тональности, к возможности вознести общий смысл сюжета над прозаической, во многом безотрадной истиной.

Однако подобной смысловой направленности не дано возобладать тоже, поскольку проявляется она не в особом балладном мире, где подобный взлет сознания предусмотрен самой эстетикой жанра. Мир прозаической повести явно не таков: как бы ни усиливалась здесь символико-поэтическая тенденция, противоположная ей прозаическая правда — правда иронии, скепсиса или просто факта — тем самым вовсе не отменяется.

В общем сознание читателя вновь оказывается перед лицом разных, но одинаково неотменимых смысловых возможностей. Рассказанная читателю история проста, однако смысл ее (говоря словами одного из тургеневских героев) «не дается, как клад в руки». Чем же все-таки создана причудливая связь изображаемых событий — благим провидением, законами быта, случайностями или чем-то вроде безликого и равнодушного рока древних? В поисках ответов на этот и подобный ему вопросы мысль читателя естественно устремляется от ситуаций к характерам, от характеров опять к ситуациям, от последних к литературным параллелям, намеченным ассоциативными сближениями, от всего этого — вновь к тем же характерам, и везде читатель наталкивается на все такую же подвижную игру различных смысловых возможностей и оттенков.

Неоднозначно, например, то впечатление, которое производит на читателя характер Бурмина. Наиболее отчетливо в нем обозначены черты, которые делают героя привлекательным для женщин («Бурмин был, в самом деле, очень милый молодой человек...» и т. д. — VIII, 84). Их совокупность образует представление о человеке обаятельном и не пошлом, в котором ценимые всеми мужские и светские достоинства легко и удачно соединились с умом и душой. В то же время сквозь контуры этого представления не слишком заметно, как бы независимо от воли повествователя, проступают признаки чего-то более драматичного и удивительного. По деталям чисто «дамской» (в духе рассказчицы девицы К. И. Т.) характеристики

77

молодого гусара — раненый, в двадцать шесть лет уже полковник, с Георгием в петлице и т. п. — читатель может догадаться, что перед ним человек незаурядной отваги. Непонятная для окружающих сдержанность Бурмина («Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным повесою...» — VIII, 84) начинает характеризовать его как человека чести, когда открывается ее тайная причина — «непонятная, непростительная ветреность», сделавшая героя неведомо для всех женатым. Читатель вправе предполагать тут самоосуждение, которое заставляет этого человека навсегда отрезать себе путь к счастью. Подобными мотивами характеристика неявно, но существенно усложняется. И наконец, все это должно как-то соединиться с напоминанием о «преступной проказе» героя, едва не исковеркавшей чужую жизнь.

Разноречивые ощущения соединились бы легко, если бы характеристика включала в себя ясно обозначенную эволюцию, если бы можно было, например, представить себе нравственное преображение Бурмина. Такой вывод даже напрашивается из рассказа о нем, намек на подобное превращение звучит в повествовании («Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе...» — VIII, 83), в рассказе героя о прошлом заметны признаки отнюдь не минутного раскаяния. И все-таки точки над «и» не поставлены, связной и ясной «истории души» повесть не создает, прежний Бурмин остается почти неизвестным читателю, психологические истоки «преступной проказы» скрыты в смутной неопределенности.46 Все выводы и предположения возникают уже за пределами текста — там и рождается догадка о нравственном преображении и его высоком смысле. Качество такого смысла особое: «прикладываемый» к породившему его тексту, он (как и в случае с «Выстрелом») не может создать законченное и уже беспроблемное представление о характере героя. Подобный смысл неизбежно ощущается читателем как его, читателя, собственная версия (пусть и правильная), образ все-таки остается по ту сторону интерпретации, сохраняя известную долю загадочности и разноречивости деталей.

Делу, казалось бы, могут помочь новые литературные реминисценции, которые вплетаются в повествование именно в этой, заключительной его части. Но и они не обладают однозначностью. Первая и них отсылает читателя к сонету Петрарки (132-й из «Сонетов на жизнь Мадонны Лауры»), заменяя изящным риторическим вопросом прямое определение чувства, которое испытывает Марья Гавриловна («Se amor non è, che dunque?..»47 — VIII, 84). Эта параллель сразу же переводит в высокий «регистр» характеристику переживаний героини: «Сонеты на жизнь Мадонны Лауры» ассоциировались с представлением о влюбленности высшего порядка; этот смысл выделял в поэзии Петрарки К. Н. Батюшков, предпославший своей статье о поэте (1816) именно цитируемую Пушкиным строку.48 Легко предположить возможность отсылки читателя к такому кругу представлений. Но столь же правомерна другая ассоциация, ведущая к «безобразнику» — Аретино: та же самая строка Петрарки цитируется в третьей части его «Рассуждений», где ее «грациозно напевают молодые куртизаны».49

Двойственный потенциал несет в себе и параллель Бурмин—Сен-Пре, прямо обозначенная в финальном эпизоде повести. В определенном ракурсе

78

она иронична: вчерашний повеса, известный своими «шалостями», объясняется слогом философствующего мечтателя и протестанта. Но другой ракурс обнаруживает, что у Бурмина есть основания отождествлять себя с героем Руссо: он тоже страстно влюблен и сдерживает свою страсть мучительным усилием воли, и у него любовь становится пафосом существования, он ощущает в себе ту же необузданность порывов и ту же верность принципам чести.

Таковы же ассоциации исторические. Описание восторженной встречи победителей, составляющее ближайший контекст рассказа об отношениях Марьи Гавриловны и Бурмина, окрашено не одной лишь патетикой. Риторика в духе традиций Марлинского и Карамзина перемежается иными — почти фривольно ироническими интонациями («И в воздух чепчики бросали»). Однако даже эти последние пронизаны ностальгией по «времени славы и восторга» — незабвенном, но безвозвратно ушедшем вместе с великими битвами, сильными страстями, яркими личностями, остроумно-дерзкой сатирой, гусарскими «проказами», дуэлями и похищениями, надеждами и мечтами.50 Одним словом, со всем тем, чего лишена потускневшая жизнь николаевской России на рубеже 1820-х и 1830-х годов.

Смысл, таким образом, все время вибрирует, играя различными возможностями, то снижающими, то возвышающими его. Образуется своеобразная «интерференция» этих различных возможностей, несколько размывающая статичные определения или итоги. То, что должен окончательно понять и решить читатель повести, кажется вот-вот прояснится, и многое проясняется, но обретаемая ясность ощутимо беднее того, что ему предстает в этом подвижном и пестром образном мире: что-то все время «в остатке», не уловленное в закрепляющих выводах. Опять вырисовывается нечто принципиально им неподвластное, только теперь уже не загадка одного человека (как в «Выстреле»), но тайна самой жизни. Повесть как бы перенимает ее реальные свойства, побуждая к поискам разгадки и в то же время максимально затрудняя объяснения и оценки своей подвижностью и пестротой. Это не «дурная бесконечность». Дело в том, что степень понимания изображаемого неуклонно растет, но сколько бы верного мы не поняли и не сказали, все же остается нечто не равное понятому и сказанному. А это значит, что читатель навсегда поставлен в положение, близкое к известной лирической ситуации, которую в ту же болдинскую осень Пушкин выразил словами:

Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу...

          (III, 250)

***

В «Станционном смотрителе» действуют те же законы смыслообразования. Правда, действуют они здесь, как мы убедимся, по-иному, но для того, чтобы отличие обрисовалось нагляднее, начнем с того, что отметим главные черты сходства.

Пушкин и здесь использует шаблонные или шаблонизированные «текущей» литературой фабульные схемы и мотивы, сочетает их в неожиданной комбинации, усложняет соприкосновением с традициями более высокого порядка и преображает, так что ни один из этих компонентов не остается в конечном счете самим собой. В начале рассказа (отчасти во вступлении, но главным образом в той его части, где речь идет о первом посещении почтовой станции рассказчиком) легко угадывается связь с канвой сентиментальной повести В. Карлгофа «Станционный смотритель» (Славянин, 1827, № 7).51 И связь эта сразу же осложняется перекличкой с мотивами

79

булгаринской прозы (более всего — с очерками «Отрывки из тайных записок станционного смотрителя на петербургском тракте», которые начали печататься в «Северной пчеле» за несколько месяцев до выхода «Повестей Белкина»).

Как и в предшествующих повестях, пересечение реминисценций дает неоднозначный результат: дело в том, что Карлгоф и Булгарин решали сходные задачи во многом по-разному. И тот и другой предлагали читателю своеобразную «апологию смотрителей» (выражение С. Г. Бочарова). Но Карлгоф создавал философскую идиллию с оттенком консервативного утопизма: изображая жизнь смотрителя, он рисовал маленький рай, в котором гармонично разрешались все проблемы и противоречия бытия. Булгарин (может быть, в противовес этому) напоминал о тяготах смотрительского быта — о постоянной возможности побоев и грубостей, о привычке проезжих сваливать на смотрителя вину за непогоду, разбитые дороги, плохих лошадей. И все это служило не столько благодушным фантазиям, сколько проповеди терпения, за которым угадывается целый кодекс казенно-патриотического стоицизма. Пушкин заставляет обе традиции оспаривать друг друга: сентиментальные формулы («смиренная, но опрятная обитель») сталкиваются с формулами «нравственно-сатирическими» («Не настоящая ли каторга?»). Ирония, не уничтожая созвучности позиций, тем не менее отделяет подлинного автора от рассказчика и тождественного ему Белкина.52 Несовпадение позиций и схем дает возможность почувствовать реальность, существующую за их пределами: перед читателями мирок по-своему гармоничный, но сразу возникает ощущение хрупкости этой гармонии, окруженной бедами и напастями «общественного быта».

Затем, по уже установившемуся закону, сюжет начинает обманывать читательские ожидания. В повести Карлгофа станционный смотритель похищал чужую дочь, чтобы увезти ее в идиллический мирок отдаленной почтовой станции. В повести Пушкина дочь увозят у самого смотрителя: движение фабулы повернуто едва ли не в обратном направлении.53 Но по мере того как развертывается рассказ Самсона Вырина о похищении Дуни и его собственном путешествии в Петербург, читатель в очередной раз может обнаружить, что история переходит из одного знакомого ему русла в другое, тоже знакомое. Ход событий все заметнее приближается к фабуле «Бедной Лизы», принадлежавшей к числу вершинных завоеваний русской прозы, но успевшей «беллетризоваться» в многочисленных подражаниях и переработках. Сходство едва ли не нарочито акцентируется почти буквальным совпадением деталей (в эпизодах встреч Вырина с Минским) и перспективой возможного окончания истории («...поневоле согрешишь, да пожелаешь ей могилы» — VIII, 105).54

Эпизод третьего посещения станции приносит неожиданность уже совсем другого порядка. Узнав из рассказа рыжего мальчишки, что Дуня приезжала домой «прекрасной барыней» («в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською» — VIII, 106), читатель получает возможность убедиться, что его едва ли не с самого начала вели по «канве», очень сходной с фабулой повести Мармонтеля «Лоретта».55 Однако сближение с фабулой Карамзина и теперь не выглядит обманчивой видимостью, поскольку развязка пушкинского сюжета резко не совпадает с концовкой у Мармонтеля. История Лоретты, ее любовника и отца завершается в общем благополучно. Устанавливается своего рода этическая гармония, которая отнюдь не нарушена отказом

80

оскорбленного отца примириться с похитителем. Простолюдин остается на высоте своей «третьесословной» гордости — при том, что это нисколько не мешает счастью молодых или его собственным отцовским и дедовским чувствам: «Два сердца, для добродетели сотворенные, радовались, что, лишась ее, опять оную сыскали <...> Соединение любви и невинности, удовольствовав их желания, принудили их желать только того, чтоб зреть плод сладчайшего их союза. Бог совершил их желания, и Василий еще до своей смерти лобызал внучат своих».56 В повести Пушкина появление «прекрасной барыни» ничего исправить не может. Это ближе к мотивам «Бедной Лизы», один из которых явно всплывает в финале «Станционного смотрителя»: здесь тоже речь идет о страданиях виновного и о его паломничестве на могилу человека, вызывающего чувство неискупимой вины. Только место «бедной Лизы» занимает не «бедная Дуня» (чего можно было бы ожидать), а «бедный смотритель», «третье лицо», которому в схеме Карамзина места не нашлось.57

В общем и в этом случае можно говорить о взаимопреобразовании используемых фабул. Одна схема на глазах читателя превращается в другую, другая — в третью, третья — тут же возвращается к важному моменту второй, но уже преобразованному; все это к тому же пронизано явными или подспудными лирическими ассоциациями, ведущими к разным традициям (от Державина и Дмитриева до Батюшкова и Вяземского). И получается в конце концов ни то, ни другое, ни третье, но в какой-то мере и то, и другое, и третье тоже. Иными словами, очевиден характерный для «Повестей Белкина» парадоксальный результат сюжетного движения.

Принцип, явственно обрисовавшийся в первой по расположению повести цикла, как видим, всякий раз сохраняет силу. И всякий раз действует очевидный закон: ни одной из вовлекаемых в движение сюжета концепций, традиций, схем не дано закрепиться и замкнуть возникающее содержание (как, впрочем, и форму, в которую оно облечено). Сентиментальная идилличность и «нравственно-сатирический» бытовизм, просветительский оптимизм и меланхолия первых русских «скорбников», пафос «третьесословного» социального протеста и дух «простонародного» смирения, рационалистический дидактизм и «чувствительная» этика сострадания и сочувствия — все это, входя отдельными мотивами в пушкинскую повесть, не определяет ее целостного смысла, да и само по себе не может прозвучать как нечто законченное и определенное. Каждая из этих смысловых величин словно разомкнута «в сторону» других и поэтому неуловимо переходит в нечто другое — с тем, однако, что любой подобный переход как бы открывает возможность каких-то следующих.

Особой природе сюжета соответствуют особые качества характеров и конфликта. Сказать, что в «Станционном смотрителе» появляются характеры более сложные, чем в «Бедной Лизе» или «Лоретте», вряд ли возможно. Легко убедиться в том, что, скажем, характер Минского — как определенная комбинация человеческих свойств — нисколько не сложнее характера Эраста. Точно так же совокупность черт, образующих характер Дуни, в целом не сложнее подобной же совокупности, характеризующей героиню Мармонтеля. Но те же самые сравнения с очевидностью показывают, что пушкинские образы выделяются на фоне подготовившей их традиции неограниченной смысловой емкостью и глубиной. Причина этого — в некоторой их загадочности, той самой, с которой мы уже сталкивались, рассматривая «Выстрел» и «Метель», и которая в «Станционном смотрителе», может быть, особенно значима, потому что выступает в ощутимом контрасте с иными художественными решениями.

81

Загадочность и здесь создают незаполненные пробелы, а их-то, как правило, не оставлял сентиментальный психологизм. В рамках требований, предъявляемых эстетикой его направления, автор «Бедной Лизы» вполне отчетливо прояснял психологическую подоснову рассказанной им истории. Читателю были объяснены психологические причины, по которым Эраст полюбил именно Лизу, по которым далее изменялась природа его чувства, по которым, наконец, он решился Лизу оставить. Так же определенно были охарактеризованы и переживания героини. Что же касается Мармонтеля, то в его повестях (и, между прочим, в «Лоретте») тяготение к психологической «анатомии», вскрывающей причинно-следственную связь между переживанием и поступком, еще заметнее и намного сильнее. Мармонтель подробно характеризует переживания героини, ее похитителя (графа де Люзи) и ее отца (фермера Базиля) во всех фабульных ситуациях, которые могли послужить отправными точками для Пушкина. У Пушкина аналогичные ситуации сталкивают читателя с безответными вопросами. Уехала ли Дуня с Минским потому, что уже полюбила его? Что она пережила, внезапно увидев отца в дверях своей комнаты? О чем думал Минский за минуту до этого и что он в конце концов решил? Почему смотритель «махнул рукой и решился отступиться»? Продолжив перечень подобных вопросов, мы убедимся, что во всех ключевых моментах пушкинской повести психологические объяснения как бы исчезают.

Попытки рассматривать их отсутствие как нечто несущественное не выглядят убедительными. «В обморок при виде отца Дуня упала не от радости, — писал Д. М. Шарыпкин, — это понятно и не нуждается в пояснении».58 Суждение справедливое, но можно ли думать, что переживания героини исчерпываются отсутствием радости? Это как раз и не требует пояснений. Трудно удовлетвориться и другим выводом того же исследователя: «Пушкин умалчивает здесь лишь о том, что стало общим местом в сентиментально-бытовой повести».59 Ни с одним из «общих мест» сентиментальной прозы пушкинский сюжет не совпадает, и, значит, «подставив» на место пушкинских умолчаний те или иные ее трафареты, читатель вовсе не достигнет нужной ему ясности. Словом, отсутствие психологических объяснений придает характерам и ключевым ситуациям повести именно загадочность (или, точнее, своеобразную незамкнутость), а последняя усугубляется еще и тем, что в «Станционном смотрителе» не всегда проясняются даже фактические очертания событий. Остается все-таки неизвестным, женился ли Минский на Дуне, счастлива ли она. Между тем важность этих обстоятельств несомненна.

Все это опять-таки сходно с тем, что обнаруживается в предшествующих повестях, но есть и отличие, выделяющее «Станционного смотрителя» на их фоне. В «Метели», например, содержание, ускользающее от окончательных определений, не становится источником трагического напряжения, хотя, казалось бы, предпосылок для этого достаточно. «Все хорошо у Марьи Гавриловны с Бурминым, но где же этическая гармония: ведь третий в этой истории, Владимир Николаевич, обездолен, убит, забыт».60 Казалось бы, налицо неразрешенное и неразрешимое противоречие, от которого никуда не уйти: двое людей имеют право на счастье, но счастливы они все-таки за счет третьего. Однако противоречие это остается неразрешимым лишь на уровне фабулы, построение сюжета художественно его «снимает». Повествование ведется так, что поочередно приближает читателя к переживаниям и кругозорам разных действующих лиц. В определенный момент читатель невольно сочувствует Марье Гавриловне, потом Владимиру, позднее опять Марье Гавриловне и, наконец, Бурмину.

В этих переключениях читатель незаметно для себя может забыть о гибели Владимира, да и о нем самом. И действует здесь не просто лишь «технический» эффект. Можно говорить о принципе своеобразной художественной

82

справедливости, которая уделяет каждому его долю внимания и сочувствия — без конфликтного столкновения с вниманием и сочувствием, которые вызывает другой. Есть соблазн в этой композиционной гармонии усмотреть чисто пушкинский прообраз гармонии нравственной, но, даже если тайный смысл ее и не таков, бесспорно главное: сюжетная динамика «Метели» в конечном счете преодолевает напряженность нравственных коллизий.

В «Станционном смотрителе» происходит как раз обратное, и некоторая непроясненность содержания характеров и ситуаций этому способствует. Она здесь не столько искушает, сколько перемещает внимание на нечто более существенное, чем переживания, взаимоотношения и качества данных конкретных людей. Мысль читателя, углубляясь в суть происходящего, приближается к той коллизии, которая в основаниях своих не зависит от чьих-либо личных свойств и действий.

В повести важнее всего необратимость, а потом неискупимость совершившегося. Об этом по-разному предупреждают растерянность Минского, обморок Дуни и безнадежный жест смотрителя. Ход действия обнаруживает это в полной мере, а финал придает трагическому смыслу повести подлинную художественную осязаемость.

Именно в финале повесть отделяется от своего литературного окружения наиболее резко. Карлгоф напоминает читателю о том, что мир ужасен, но показывает идеальную возможность укрыться от его ужасов. Мармонтель ощущает социальные противоречия, но дает разуму и добродетели восторжествовать над ними — под защитой условностей просветительского оптимизма, по законам логики «конечного счета».61 У Карамзина конфликт ближе к подлинному трагизму, но оказывается возможным чисто эмоциональное его преодоление (раскаяние Эраста дополнено успокоительной авторской надеждой на примирение любящих за гробом, наслаждением «нежной скорби», любовью к «предметам», которые трогают сердце). И только у Пушкина движение ведет не к тому или иному примиряющему итогу, а к неразрешимости истинно трагического противоречия.

Последнее имеет здесь прежде всего социальное содержание. Пропасть, разделившая Минского и Вырина, а вслед за тем отца и дочь, создана не ими, но единой цепью «жестоких закономерностей, управляющих современным Пушкину обществом».62 Таков очевидный итог художественного исследования, предпринятого в повести. Однако и в этом случае социальная мотивировка не «замыкает» конфликт. Его отчетливая соотнесенность с притчей о блудном сыне (особая роль которой уже не раз отмечалась и комментировалась) расширяет масштаб изображения до универсального и вечного. И нетрудно заметить, что универсальный смысл повести органично вырастает из отразившейся в ней злобы дня. Само развитие конфликта выводит читателя к евангельской притче: непреодолимость существующей социальной пропасти между людьми побуждает искать разрешения на ином уровне.

То, что открывается читателю на этом уровне, имеет отношение к людям вообще и к жизни в целом.63 Движение бытописательного рассказа к столь высокой ступени обобщения дается не просто, но дело опять-таки облегчают незамкнутость характеров и непроясненность ситуаций, отмеченные выше. Степень конкретизации персонажей здесь не абсолютная, и это придает всей повести дополнительное измерение. «Действующие лица притчи <...> предстают перед нами не как объекты художественного наблюдения,

83

но как субъекты этического выбора»,64 — справедливо отмечает С. С. Аверинцев. В повести Пушкина — в отличие от притчи — персонажи являются «объектами художественного наблюдения». Но они подвластны этой установке лишь в такой мере, какая не мешает ощущать их «субъектами этического выбора», ответственными перед вечностью.

Появление такого измерения открывает неограниченный духовный простор. На высоте надвременного и всеобщего художественная мысль обретает свободу, а вместе с ней возможность приблизиться к идеалу всеразрешающей гармонии. О нем должен напомнить финал притчи о блудном сыне, не отразившийся в описываемых рассказчиком лубочных картинках, но хорошо известный читателю пушкинской эпохи.

Притча завершается ответом отца старшему сыну, возмущенному той праздничной радостью, с которой встречен возвратившийся грешник. Старший сын обвиняет отца в несправедливости: «Вот я столько лет служил тебе и никогда не преступал приказания твоего; но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка» (Евангелие от Луки, 15, 29—30). Ответ отца не содержит возражения — он просто выводит за пределы подобной логики: «Сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое; а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (там же, 15, 31—32). Неожиданность ответа усиливается еще и тем, что он выделяет всю притчу о блудном сыне на фоне предшествующих притч той же главы (о пропавшей овце и о потерянной драхме). Предшествующие притчи апеллируют к элементарному здравому смыслу и опираются на бытовой опыт каждого.65 Смысл истории блудного сына и заключительных слов отца никому и никак не разъясняется, он должен быть воспринят как истина высшего порядка. Предшествующие притчи утверждают мысль о высокой духовной ценности заблуждения и раскаяния, и утверждается эта мысль так, что заблуждавшемуся и покаявшемуся, по-видимому, отдается предпочтение перед тем, кто всегда оставался верным и послушным («Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» — там же, 15, 7). В притче о блудном сыне открывается иная перспектива: здесь ни одна позиция уже не поставлена выше другой, обе в равной мере объяты беспредельностью отцовской любви, и беспредельность эта как бы воссоединяет взаимоисключающие нравственные правды.

Так, в подтексте пушкинской повести намечается возможность выхода из воссозданных ею жизненных противоречий, из их запутанности и неразрешимости. Оказывается, возможны такая высота любви и понимания, такая широта всеобъемлющей симпатии, перед которыми несостоятельны любые препятствия и отличия, разъединяющие людей, любые законы и обстоятельства, обращающие счастье одного в причину несчастий для другого. Это возможность идеальная, но она и реальна в то же время, она действительна в силу своей необходимости для людей и в силу их неослабевающей, вечной к ней устремленности. Выход, решение, таким образом, существуют — повесть Пушкина это с очевидностью предполагает. Но с такой же очевидностью и силой в ней показано другое — как недосягаемы для живущих людей (таких, как они есть) подобное решение и подобный выход.

Отец из притчи незыблем и неуязвим в своем безграничном великодушии. Он как бы равен богу и, в сущности, символически его замещает. Повесть же, приближаясь к притче, сохраняет при этом земную меру

84

вещей: «субъекты этического выбора» оказываются обыкновенными людьми и наделены обыкновенными возможностями, за границы которых выйти не могут. Каждый из героев движим и поглощен своими чувствами, поглощен и всегда так или иначе отвлечен ими от чувств и прав другого. Желание что-то исправить бессильно перед этим неотменимым противоречием самой жизни, тем более что его власть над нею подкреплена всей силой общественных аномалий и предрассудков. И наконец, в повести очевидно, что каждый из ее героев по-своему прав, потому что стремления каждого естественны и законны.

Словом, на уровне универсального и вечного конфликт не исчезает, а углубляется. Его неразрешимость приобретает новую силу и новое качество, когда читателю открывается идеал высшей правды, спасительный, но недосягаемый для реально существующих людей и в то же время — при всей своей недосягаемости — настоятельно и с необходимостью требующий воплощения.66 Социальные противоречия сплетаются в единый узел с «вечными противоречиями существенности», и такое их переплетение обнаруживает подлинную глубину конфликта, подлинный масштаб его многосмысленности.

Сама эта многосмысленность приобретает иной, чем в предшествующих повестях, характер, обнаруживающий кульминационную роль повести «Станционный смотритель» в динамике «белкинского» цикла. Различные смыслы вновь не сведены, но здесь это создает уже не простор для волнений, ожиданий и надежд и не ощущение влекущей сознание плодотворной тайны. Отношение смыслов становится здесь напряженно-диалогическим: разные возможности сталкиваются как разные правды, друг друга оспаривающие и вместе с тем как бы взывающие друг к другу («нельзя и надо, надо и нельзя»). Напряженность такого отношения можно назвать кричащей; оно входит в сознание читателя как терзающая его проблема, требующая решения и не получающая его. Освободиться, уйти от этой проблемы читательское сознание не может (во всяком случае пока длится его контакт с повестью), а это значит, что оно поставлено перед необходимостью вновь и вновь искать ее решения. Следовательно, опять возникает ситуация, когда отношения читателя с текстом не завершены и в приципе не могут завершиться.

***

Сказанное можно было бы подкрепить подобными же характеристиками повестей «Гробовщик» и «Барышня-крестьянка», но, вероятно, в этом нет необходимости. Отмеченные закономерности проявляются и там — в несколько ином преломлении, но сходно по существу. Есть основания считать, что их действие охватывает и весь цикл «Повестей Белкина» в его целостности. Попытаемся подвести итог рассмотрению этих закономерностей, помня о том, что нашей целью является характеристика природы и самого механизма возникновения классической художественности. Так как у другого писателя подобный механизм может оказаться совсем иным, постараемся выделить признаки наиболее существенные, способные послужить материалом для сопоставлений и обобщений.

Во всех рассмотренных случаях перед нами художественный смысл особого рода — смысл, о котором можно сказать, что он не существует, а живет. Его возникновению явно способствует взаимоотражение конкретно-злободневного и универсального содержания повестей, определившее характерную для них многомерность. Появление и своеобразие этого смысла явно связаны и с определенной степенью его парадоксальности, причем речь идет о парадоксальности живой и плодотворной, неожиданно, вопреки установленным нормам, воссоединяющей новаторское литературное

85

произведение с народными первоосновами культуры (роль притчи о блудном сыне в «Станционном смотрителе» — наиболее выразительный, но вовсе не единственно возможный пример подобных отношений).67 Такая парадоксальность разрушает любое «заранее положенное ограничение», исключает возможность уложить смысл произведения в рамки стереотипных схем и форм. Исключена и возможность его позднейшего тиражирования.

Не менее важны другие особые качества, которые, как представляется, обнаруживает рассмотрение художественного смысла «Повестей Белкина». Каждый раз перед нами — смысл подвижный, становящийся, неготовый, на наших глазах рождающий энергию познания, устремленность и движение вглубь неизвестного. Так появляется смысловой потенциал, способный сообщить возникающей художественной идее неисчерпаемую емкость, а значит, и возможность обновления в процессе ее восприятия. Каждый раз устанавливаются особые отношения читателя с текстом. Образуется структура незамкнутая и как бы вовлекающая читателя в формирование смысловой целостности произведения. Это и есть структура классическая, открытая для бесконечно обновляющегося социального и духовного опыта читателей, для «диалогических встреч» с культурами позднейших времен.

Одна из таких обновляющих «встреч» читательского (и соответственно литературоведческого) сознания с пушкинской прозой происходит буквально на наших глазах. Еще недавно почти безраздельно господствовал социологический взгляд на «Повести Белкина». В художественном мире «Повестей» мы видели и осознавали главным образом драматизм конфликтов, рожденных сословным неравенством и другими общественными противоречиями. Но приблизительно с конца прошлого десятилетия в критике, литературоведении, вузовском преподавании, в читательских реакциях и оценках начинают просматриваться контуры нового представления, актуализирующего иные пласты заложенного в болдинских повестях художественного смысла. В сюжетах повестей все чаще обнаруживают мысль о реальной возможности свободных и естественных отношений между людьми — и не в отдаленном, непредсказуемом для пушкинской эпохи будущем, а в ней же самой, вопреки действующим в ее пределах косным общественным нормам. Для читательского восприятия и критических интерпретаций все более существенной становится стихия национального духа, живущего в героях «Повестей». Читательское и критическое зрение все чаще замечает присущее героям общенациональное свойство — способность преодолевать в сильных душевных порывах любые социальные ограничения и различия. Все определеннее говорится о том, что сюжеты повестей выявляют осязаемую реальность духовной связи, объединяющей людей разных сословий, обычаев, взглядов, реальность их неофициально уже слагающейся общей жизни и нравственной культуры. Акцент переносится на возможность некоего нравственного урока, который нам, людям XX столетия, предстоит извлечь из рассказанных Пушкиным историй. По-видимому, это урок, обязывающий к поискам духовной широты и братского согласия, в которых нуждается наше общество, поставившее перед собой задачу коренного обновления. Во всяком случае, подобные мотивы чаще всего сопутствуют истолкованиям пушкинском прозы в современной критике и публицистике.

В происходящей перемене видна закономерность: каждая из сменяющих друг друга эпох стремится найти и находит в «Повестях Белкина» важный для нее смысл. И каждый раз это такой смысл, который в пушкинских повестях действительно есть. Но каждый раз возможность переосмысления обнаруживает присутствие не учтенного предшествующим осмыслением

86

содержательного избытка. Такой избыток ощущается и за гранью той интерпретации, которая еще только оформляется сегодня в нашем сознании. Рассеянная в отдельных разрозненных суждениях и оценках, она еще не успела сложиться в законченную концепцию, а какие-то оттенки, не способные вместиться в ее возможные пределы, уже ощущаются (я имею в виду неоднозначность мотивировок, проблески авторского сочувствия нравственно осуждаемым героям, игровую подвижность повествовательных интонаций, веселую и «лукавую насмешливость ума», и т. п.). На фоне этого избытка формулы, сообщающие четкую определенность итогам новой интерпретации, могут показаться слишком резкими, огрубляющими трудноуловимые, но важные смысловые тонкости, которые скрыты в пушкинском тексте. Уместно предположить, что в этих избыточных оттенках таится возможность новых, еще неизвестных нам интерпретаций того же самого, казалось бы, уже понятного нам сегодня содержания. Впрочем, легко предвидеть и то, что эти новые интерпретации также окажутся в знакомом нам положении относительно пушкинского текста, что и они будут вызывать в новых поколениях читателей ощущение не охваченного ими (и неисчерпаемого) избытка.

Такова, думается, судьба любой интерпретации, извлекающей из «Повестей Белкина» ту или иную мысль или сумму мыслей. Мыслей здесь и в самом деле много, и глубина их такова, что они способны дать ответы на все новые вопросы все новых поколений и эпох. Однако жизнь пушкинской прозы в «большом» времени вновь и вновь напоминает о том, что Пушкин «намного глубже всех своих мыслей»,68 что сила «Повестей Белкина» не только в той или иной идее, но еще в большей степени — в тех свободных и открытых отношениях с истиной, в которые пушкинский текст вовлекает читателя. Они, как мы убедились, подобны отношениям сознания с самою жизнью, взывающей к пониманию и доступной ему, но все-таки в чем-то от окончательного понимания всегда ускользающей и потому требующей все новых и новых поисков таящегося в ней смысла.

Конечно, такой именно тип смыслостроения характерен далеко не для всех произведений Пушкина. Эволюция пушкинской художественной прозы не случайно увенчана «Капитанской дочкой» — произведением «программным», утверждающим в сознании читателя ясный идеал духовной и общественной гармонии. Но не случайно ведь и то, что оба разных типа произведений равно органичны для Пушкина — вероятно потому, что произведения, тяготеющие ко второму типу, вряд ли могли появиться, если бы рядом с ними не существовали тяготеющие к первому. Естественно предположить внутреннюю связь между жизнеподобной (перерастающей любую ограниченную в своей определенности идею) смысловой целостностью «Повестей Белкина» и всеохватностью социально-нравственного идеала, обрисовавшегося в «Капитанской дочке». Не в бытийственной ли полноте болдинских повестей обретена освобождающая широта ви́дения, которая затем позволила Пушкину подняться над противоречиями «жестокого века» к идеалу, предполагающему едва ли не чудесное соединение нравственных ценностей духа с материальной силой государственной власти, преображение самой природы государства, превращение человечности в его единственный закон?69 «Модель» этого идеального состояния, открывшегося автору «Капитанской дочки», не коренится ли в особой природе ранее найденного им пути к истине — в жизнеподобности художественного смысла, далекого от всяческой принудительности, раскрывающегося лишь «навстречу нашему собственному раздумью»,70 т. е., говоря иначе, по-своему утверждающего все тот же принцип свободной и естественной связи между людьми?

87

Очевидно, здесь дает о себе знать общий закон движения классической литературы (в развитии русской классической прозы XIX в. он проявился неоднократно). В процессе литературного развития необходимы произведения, которые в известном смысле можно было бы назвать «безыдейными» (или, вернее, как уже сказано, перерастающие любую ограниченную в своей определенности идею), произведения как бы эквивалентные самой жизни в ее непосредственной целостности. Такие попытки сравняться с действительной жизнью, уподобившись ее целостному строю и полноте, становятся затем предпосылками идейности особого рода, свойственной именно классической литературе, идейности, выявляющей недостаточность всех уже существующих общественных идеалов и программ, не позволяющей жертвовать ни одной из необходимых человеку ценностей, ни одной из сторон человеческого существования. Идейность такого рода предполагает поиск гармонии безусловной, идеала всеразрешающего, и потому она тоже несет в себе общее качество классической художественности — бесконечную емкость и подвижность рожденного ею смысла.

Не составляет труда заметить, что в прозе Пушкина общий закон сказался раньше и, может быть, гармоничнее, чем где-либо. Пушкин и в этом отношении оказался первым из русских классиков — первым во всех значениях этого слова.

  1   2

Схожі:

\"Повести Белкина\" и литературный контекст iconВ. И. Тюпа двуязычие "повестей белкина": анекдот и притча
Белкина, изданные А. П.”. Значимость полного наименования цикла была к тому же подчеркнута оформлением обложки его первого (авторизованного)...
\"Повести Белкина\" и литературный контекст iconПро проведення Всеукраїнської наукової конференції «Микола Чернявський і світовий літературно-мистецький контекст»
Назва заходу: Всеукраїнська наукова конференція «Микола Чернявський і світовий літературно-мистецький контекст»
\"Повести Белкина\" и литературный контекст iconВимоги до публікацій у збірнику наукових праць «Волинь філологічна: текст і контекст»
Збірник наукових праць «Волинь філологічна: текст І контекст» – періодичне (два рази на рік) видання, затверджене постановою президії...
\"Повести Белкина\" и литературный контекст iconРішення всеукраїнської наукової конференції «Микола Чернявський І світовий літературно-мистецький контекст» (Херсон, 7 лютого 2013 року )
Згідно з планом роботи кафедри українського літературознавства 7 лютого 2013 року на факультеті філології та журналістики Херсонського...
\"Повести Белкина\" и литературный контекст iconІ міжнародна наукова конференція: “візантія – україна-русь: історико-культурний контекст”
Міжнародна наукова конференція: “візантія – україна-русь: історико-культурний контекст”
\"Повести Белкина\" и литературный контекст iconБиблиотека Альдебаран
Хотя некоторые эпизоды этой повести идут от событий, имевших место в жизни, все персонажи в ней вымышленные – в них сочетаются черты...
\"Повести Белкина\" и литературный контекст iconЛитературный календарь на 2014–2015 учебный год
В 2014–2015 учебном году педагогические чтения посвящаются 75-летию со дня рождения И. А. Бродского
\"Повести Белкина\" и литературный контекст iconМишель Турнье Пятница, или Тихоокеанский лимб
Даниеля Дефо. Однако пропущенный сквозь призму новейшей философии, этот сюжет не просто переворачивается, но превращается в своего...
\"Повести Белкина\" и литературный контекст icon«затверджую» Ректор С. В. Савченко 2012 р. Програма
Понятие национального русского языка; его место в генеалогической и типологической классификациях языков мира. Разновидности национального...
\"Повести Белкина\" и литературный контекст iconН. В. Гоголь об истоках украинской философии в повести “вий”
М. Драгоманов отмечал, что Гоголь “может, независимо от своих намерений и желаний, неосознанно для себя самого, стал одним из первых...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи