Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 icon

Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7




НазваУчебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7
Сторінка4/19
Дата27.06.2013
Розмір4.47 Mb.
ТипУчебник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19
ГЛАВА III

^ ЭВОЛЮЦИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ФОРМ


Историчность структур человеческого опыта. - Схемы деятельности как связи бытия

и стандарты общения. - Выработка элементов социального мышления. - Становление

понятия обособленного индивида, абстрактной социальной связи, социального

качества вещей. - Выделение абстрактных форм социального процесса и возможность

появления общественной науки. - Экономика как метафизика общественного

производства. - Социальное бытие во временном измерении. - Обществознание и

реальные абстракции для построения его картин. - Поиски масштабов для

характеристики социального процесса.


§ 1. Происхождение привычных схем


Еще совсем недавно распространенным, в том числе и в философии, было

представление о "нейтральных" или неизменных формах, которые, в отличие от

специализированных научных или практических форм, существуют как своего рода

постоянные величины человеческого бытия.


К ним пристраиваются или над ними надстраиваются новые культурные схематизмы, но

сами они остаются постоянными мерками человеческой деятельности, естественно

сопровождающими поступки каждого нормального человека.


Лишь в последние десятилетия этот взгляд начали теснить научные положения и

практические предположения, связанные с пониманием того, что именно формы

обыденного поведения и мышления должны меняться, и меняться быстрее, чтобы люди

с меньшим напряжением решали проблемы современной жизни.


Ощущение новизны меняющихся форм человеческой деятельности получило подкрепление

в научных исследованиях архаической истории человечества, в тщательном описании

первых месяцев и лет становления человеческой личности.


Оказалось: как в истории рода, так и в истории индивида схемы поведения, прежде

чем стать для человека естественными нормами, должны были пройти длительную

проработку в общении и деятельности людей. Только тогда они приобретали значение

квазиприродных автоматизмов человеческого поведения, только тогда они и могли

"скрыть" историчность своего возникновения. Самостоятельное использование

человеческих предметов уже годовалым ребенком в этом случае кажется вполне

естественным. А попытка человека ввести новую схему действия, если она не

вписывается в существующие формы общения, может расцениваться как

противоестественная. Вообще индивидуальное новаторство такого рода является,

видимо, сравнительно поздним продуктом человеческой истории: на первых порах

такие новообразования носили фактически эволюционный характер и шли "поверх"

медленного течения человеческой повседневности. История воспроизводства и

история модификации схем человеческой деятельности постепенно расходились. В

разделении совместной деятельности людей эта дивергенция со временем стала

вполне очевидной.


Расхождения и противоречия обыденного рассудка и научной логики - это как раз

проблема, указывающая на то, что темпы и ритмы обыденного и научного мышления

перестали сочетаться, обрели свою особую "метрику", предъявили людям различные

требования. У каждого из этих способов осмысления реальности стала складываться

своя собственная история, и каждая из этих историй по-своему зависела от людей,

по-своему встраивалась в их сознание, диктовала им свою логику мышления и

поведения.


На первом плане истории форм человеческой деятельности - растущее многообразие

схематизмов человеческого поведения, сцепление этих схем в различные "связки",

"ряды", совокупности и т.д. Но наиболее явственно историзм этих схем

просматривается в изменении характера отношений человека к этим схемам на разных

этапах социальной эволюции, к их роли в жизни и развитии человеческого индивида.


На ранних стадиях общественной истории индивид принимает схемы деятельности как

естественный закон своего бытия. Он фактически отождествляет себя с той

последовательностью схем, которые предлагает ему род: человек формируется и

живет как индивидуальное воплощение родового ритуала, родового мифа, повторяя (и

тем самым сохраняя) в своем поведении издавна сложившиеся формы общения и

действия.


В ходе развития практических возможностей общества жесткая схематизация

поведения индивидов становится затруднительной и далее нецелесообразной.

Вырабатываются схемы, задающие лишь общие формы взаимодействия людей

соответственно особым социальным позициям, видам занятий, обобщенным ситуациям.

Так, например, в области нравственной на смену жесткой регламентации запретов

приходит ряд основных заповедей, а те в свою очередь концентрируются в

обобщенных нормах и принципах человеческих взаимоотношений. Условно говоря,

"схемы-хозяева", полностью подчинявшие себе поведение человека, уступают место

"схемам-ориентирам", очерчивающим человеку поле жизни и деятельности,

высвечивающим яркий образ мира, предстоящего ему или окружающего его.

Естественно, возникает дистанция между "схемами-ориентирами", "схемами-

символами" - с одной стороны, и повседневным опытом человека - с другой.

Человеку приходится собственными силами приспосабливать к своей жизни имеющиеся

в его распоряжении схемы деятельности: теперь уже на индивидном уровне возникает

проблема освоения и выработки жизненных форм, а стало быть, и проблема

индивидуального пути, особой человеческой биографии, личностного выбора.


Еще столетие назад эта проблема казалась периферийной для жизни основной массы

людей, для общества, описывалась и воспринималась в индивидуалистическом и

романтическом духе. Однако темпы социальных изменений заставили общество и

индивидов иначе взглянуть на нее, ибо способность людей трансформировать схемы

своей деятельности вошла в круг необходимых условий сохранения нормального

человеческого бытия. "Схемы-ориентиры" и "схемы-стандарты", таким образом,

попадают в зависимость от самореализации людей, от согласуемого, но

динамического и изменчивого процесса их события.


Пока я только намечаю сюжет отношений человека с формами социального процесса,

которым он подчиняется, которые он воспроизводит, меняет, создает. Важно

подчеркнуть причастность самого человека к выработке этих форм, их сопряженность

с "внутренней" и "внешней" жизнью человеческих индивидов, со схемами их

деятельности, общения, сознания. Эволюция этих форм во времени многообразна и в

определенном смысле аналогична биологической эволюции, если, разумеется, иметь в

виду не структуры организмов, а схемы их поведения. Разнообразно представлена

она и в пространстве человеческой истории, в различных географических,

этнических, национальных системах человеческого взаимодействия.


Здесь мы сталкиваемся не только с вариациями "схем-стандартов", "схем-

ориентиров", "схем-понятий", но и с неодинаковыми потребностями в схематизации

социальных форм, с предпочтениями "схем-образов" "схемам-знакам" или "схем-

понятий" "схемам-символам".


Культурологи, например, подметили, что в русском логосе отдается предпочтение

"схемам-символам", что существует некое априорное предпочтение неопределенности

(не-до-определенности) перед определенностью, что "схемы-ориентации" открывают

некоторое пространство мысли или действия, но не очерчивают конкретных контуров

поля приложения человеческих сил. В таком логосе существует и продолжает

действовать установка на преодоление узких, "схематичных" определений,

выделяющих и подчеркивающих минимум признаков предметов. Наоборот,

предполагается неподвластность предмета определению, неспособность определения

быть выражением бытия предмета. Такое текучее, размытое, нефиксированное видение

природы, социальности, человека конечно же поддержано реальным поведением людей,

противоречиво сочетающим творческую открытость и отсутствие традиций четкого

предметного мышления.


Четкость схем человеческой деятельности и их предметных смыслов косвенным

образом указывает на практическую проработку этих схем, на их формирование в

истории. Проходят тысячелетия, прежде чем человек начинает отличать себя от тех

связей и зависимостей, по формам (или по логике) коих он действует. Должны

произойти большие и длительные изменения в опыте и культуре человечества, прежде

чем люди начинают смотреть на вещи через призму связей и действий, эти вещи

использующих. Видение колеса во вращательных процессах и окружности в колесе -

как бы мы ни относились к проблеме авторства - это видение, выработанное

поколениями. Это - схема-идея, пронизавшая опыт не только отдельного человека. И

в этом плане форма - не психологическая, а форма вырабатываемая, модифицируемая

людьми в ходе ее использования, форма историко-культурная.


Учет меняющейся "жизни" схем человеческой деятельности позволяет, пусть пока

предположительно, говорить о том, что любой человеческий опыт, любая

человеческая психика, любой "здравый" смысл содержит в себе более или менее

определенные структуры, выработанные или воспринятые. Психика человека неизбежно

оказывается психологией, ибо скрыто или явно содержит в себе логос, связь вещей

и людей, "проходящую через" человека. Поэтому она является, хоть в малой

степени, сознанием, ибо соединяет зависимости людей, скрепляет их прямые и

опосредованные связи. Выходит, опыт человека не может быть нейтральным в

культурно-историческом смысле, и поэтому к нему нельзя просто пристраивать

культурные, социальные, гносеологические формы, как это представлялось раньше

многим философам и психологам.


Проблема, следовательно, не в том, чтобы противопоставлять цельность

(личностного прежде всего) опыта и четкость логических, рациональных,

технических, юридических схем. Она в том, чтобы понять, почему схемы выделяются

из первоначально нерасчлененного (точнее - малодифференцированного) опыта людей,

как это выражается в плане внешне-вещественном и практическом, как - в плане

сознательно-психическом, духовном, что это дает человеческой личности, что

"отнимает" у человеческой индивидуальности.


Проблема историзма схем человеческой деятельности включает еще один аспект, о

котором нельзя здесь не упомянуть. Речь - о переходе от схем-образов к схемам-

знакам, об их генетической связи, о расширении сферы применения последних, о

попытках с помощью схем-знаков и их комбинаций перейти от пространственного

представления вещей и состояний к последовательным выражениям процессов и их

соотношений.


Переход от образных представлений к знаково-символическим выражениям не стоит

понимать в данном случае как замену первого вторым или как пристройку последнего

к первому. Образы человеческого сознания, поскольку они включены в совместно-

разделенную деятельность людей, по необходимости оказываются знаками, т.е.

указателями на сотрудничающих индивидов, на средства, способы и возможные

результаты их деятельности. Образ предмета оказывается, кроме прочего, знаком

орудия, образ орудия - знаком другого человека, образ человека - знаком

действия, образ действия - знаком общения и т.д. Можно, видимо, говорить о

первоначальной слитности образа, символа и знака в картинном представлении

предмета, о некоторой подчиненности символа и знака образу, о "вписанности" их в

последний. С этим в какой-то мере, наверно, и сопряжено "схватывание" человеком

в предмете свойств и качеств, визуально в нем не представленных. Здесь же,

вероятно, таятся возможности описания объектов, телесно не оформленных и

пространственно не определенных (или не определимых). Указав на эту возможность,

вернемся к собственно культурологическому аспекту проблемы.


Итак, намечается историческая тенденция "вылущивания" из сложных (хотя и

нерасчлененных) образов схем-ориентаций, схем-смыслов, обобщающих конкретные

образы и предметы человеческой деятельности. На следующей ступени происходит

отделение от конкретных видов деятельности и устойчивых форм общения

абстрактных, деиндивидуализированных схем поведения. Простейшие, элементарные

функции становятся "атомами", из которых может быть построено взаимодействие

различных людей. Подчеркнем, что простейшее, "элементарное", не является в

данном случае исторически исходным: "элементарные" схемы оказываются

исторической продукцией усложняющегося социально-человеческого процесса. В этом

плане проблема схем оказывается проблемой их обособления от непосредственно


индивидного бытия людей, от культурных и прочих особенностей конкретных

человеческих общностей, от "цеховых" особенностей отдельных деятельностей. Это -

проблема проработки и в этом смысле - культивирования, "возделывания"

повседневного опыта и поведения людей, создания общезначимых и доступных для

каждого человека средств построения бытия. Такая культивация схем человеческой

деятельности, конечно, способствует дроблению картинного восприятия жизни,

разделению его на относительно независимые фрагменты и связи. Жесткой проверке

подвергает она и схемы-ориентации, схемы-смыслы, "проваливаясь" в их размытость

и незавершенность. Однако, так или иначе, подобная культивация схем вырабатывает

элементы социального мышления. И на этом стоит остановиться подробней.


§ 2. Социальные формы как реальные абстракции человеческого опыта


Вопрос о положении людей в социальном процессе становится предметом специального

изучения в середине II тысячелетия н.э. Физика тогда разрабатывала системы

координат для определения вещей, их положения и взаимодействия. Общественная

практика культивировала систему измерений, связывающих и объединяющих

географическое пространство деятельности человека. Социальный мир начинает

заметно меняться. Возникают потребности в средствах, определяющих общественную

эволюцию, ее особые фазы, ступени, переходные состояния. Стимулируются попытки

выявить общую логику социальной эволюции, определить ее линию. Вместе с тем

возрастает внимание к разнообразию человеческих сообществ, их особенностям.

Возникает проблема соотношений разных социальных форм, их соподчинения или

несогласуемости.


В некоторых европейских обществах в результате бурных революций экономические,

политические, юридические порядки меняются на глазах поколения. Люди

непосредственно фиксируют социальные изменения, начинают задумываться о влиянии

собственных действий на общественные институты. Так, вопрос о положении человека

в социальном процессе постепенно прорастает в совокупность вопросов о влиянии

человеческих индивидов на социальную эволюцию, на формы, в которых она

протекает, на ту систему измерений, что служит для ее упорядочения и познания.

Завершение географических открытий устанавливает действительную общность

человеческой истории. Образуется единое пространство совокупной деятельности

людей, постепенно заполняемое экономическими взаимодействиями, борьбой

политических интересов, научными связями и культурными контактами. Возникает

потребность в создании общего языка, описывающего пространство, придающего

географии социальное значение. Карта мира становится предварительным проектом

различных человеческих взаимосвязей.


Возникают новые возможности для человеческих сил, кооперации и закрепления их в

особых структурах производства, экономики, техники, права, науки, образования.

Эти структуры приобретают как бы самостоятельное существование, они "обрастают"

вещными, внешними по отношению к людям формами, начинают сами влиять на строй

отношений, деятельности, мышления людей. Они не просто опредмечиваются и

застывают, подобно древним гигантским сооружениям: они воспроизводятся,

"работают" и задают некий циклический ритм повседневному поведению людей. Причем

в отличие от природы-земли, искони приучавшей человека к циклам своего бытия,

они создают "органы" или инструменты, позволяющие менять ритмы и ускорять темпы

человеческой деятельности, они меняются и заставляют меняться людей.


Эпоха географических открытий заканчивается: возможности открытия новых

пространств как будто бы исчерпываются. Зато начинается эпоха открытия времени,

открытия его новых срезов и измерений.


Время обнаруживает свое значение связи между разными людьми. Оно соединяет жизнь

поколений, возобновляет производство товаров, выстраивает дни и труды отдельного

человека. Настоящее время обнаруживает объем, глубину и перспективу, оно никогда

не кончается, оно постоянно оказывается в роли настоящего продолженного времени.

Вокруг него группируется деятельность людей, и уже порядок этой деятельности во

времени, а не порядок вещей сам по себе, начинает определять формы кооперации

людей.


Использование времени сопряжено с повышением скоростей: движения вещей,

изготовления товаров, перевозки грузов, обучения работников, обращения

капиталов, получения процентов и т.п. Такого рода соревнование разных

человеческих деятельностей в скорости предполагает "чистое" время, т.е. время,

очищенное от всех конкретных человеческих, вещественных, культурных и прочих

признаков. Общее пространство и "чистое" абстрактное время человеческих

взаимодействий создают условия для уплотнения деятельности людей, для более

глубокого культивирования внечеловеческой и человеческой природы.


Начинается новый этап приручения человеком вещей и оформления своих собственных

сил. Новый уровень проникновения человека в мир вещей обусловлен тем, что

человек уже практически подготовил средства для использования не самих вещей, а

отдельных полезных свойств, извлекаемых из вещей, соединяемых в ряды и системы.

Он создает специальные орудия и их комбинации, механизмы и машины для

"перегонки" конкретных вещей в "чистые" материалы и стихии. Взаимодействия этих

материалов и стихий начинают в представлении человека заслонять и замещать

конкретно-вещественный образ природного мира.


Происходящие перемены не могут не сказаться и на самом человеке. Обнаружив свои

новые отношения со временем, он и себя начинает все более ощущать и понимать как

силу бытия, как его особую стихию, квинтэссенцию, не исчерпываемую никакими

конкретными - сословными, физическими или цеховыми характеристиками. Однако

необходимость уплотнения деятельности заставляет его проделывать со своими

силами и способностями примерно то же самое, что он делает с природными вещами.

Он начинает культивировать в себе свойства, которые не столько являются

свойствами его личности, сколько свойствами тех производящих систем - в том

числе и образования, науки, политики, культуры, - в которые он включается в

процессе своей деятельности. Освоение "глубин" человеческой природы,

культивирование поприща человеческой деятельности как бы отрывается от

непосредственного развития человеческой личности: образ личности - как

актуальной и потенциальной цельности отдельного человека - постоянно

присутствует в жизни реального индивида, но как непроявленное, теневое его

отображение.


Приручение человеком своих новых деятельных сил оказывается возможным только при

условии их вынесения вовне, в систему обобщенного пространства и абстрактного

времени, только за счет их облачения в инструментальную, вещеподобную форму.


Становление и развитие их в подобных формах, конечно, таит угрозу "детализации",

"фрагментации" конкретного бытия человеческих индивидов, создает проблему

адаптации внешних социальных форм к нуждам конкретного человека.


Меняющиеся структуры бытия могут обрести законченные формы, "замыкаясь" в

сознании людей, в строе их психики: новые структуры начинают работать лишь

тогда, когда у людей перед глазами возникает соответствующая картина бытия, а в

их деятельности начинает функционировать соответствующая обобщенная схема

жизненного процесса, или онтология. Новый логос бытия должен укорениться в

психике людей, соединить внешние социальные формы с реализацией каких-то сил

индивидов, открыть каким-то внешним формам доступ к органике внутреннего бытия

личности. Ясно, что полное совпадение внешних и внутренних форм не происходит.

Но некоторые особенности в структурах внешней и "внутренней" деятельности людей

должны совпадать или, во всяком случае, четко соответствовать друг другу,

"переводиться" на язык друг друга с достаточной полнотой.


В связи с этим особо подчеркнем формирование развитых образов времени,

процессуальности, непрерывности в сознании новоевропейского человека. Эти образы

или схемы оказываются довольно абстрактными записями и проектами деятельности

как особого рода длительности, в последовательных интервалах которой происходят

сращивания, сложения и умножения различных человеческих сил. Такое протекающее

во времени сознание человека дает ему понимание, понятие об отдаленных событиях,

понятие отвлеченное, абстрактное, но тем не менее вполне определенно влияющее на

построение человеком его поведения. Образный строй сознания человека приобретает

глубину и перспективу, пространственно-вещественные формы организуются

развертыванием их во времени, вопрос о месте человека в социальном мире, по

сути, замещается вопросом о положении человека в социальном процессе.


Выявление индивидности человека, его обособленности, погруженности в социальный

процесс, конечно, согласуется с изменениями, происходящими в характере

социальных связей. Они все более утрачивают значение "скреп", осуществляющих

непосредственную зависимость человека от человека, от сословия, от цеха, от

конкретного и ограниченного социального пространства. Обособленный человеческий

индивид оказывается исторически выделен именно из этих непосредственных

социальных связей, а стало быть, и отделен от непосредственной "привязки" к тем

формам деятельности, которые прежде связывались с его социальной

принадлежностью.


Если говорить о понятии индивида не в логическом, а в конкретно-историческом

смысле, в котором оно становилось практически значимым для многих людей,

встраивалось в новые формы отношений и деятельности, то оно характеризовало

человека прежде всего как носителя и хозяина (субъекта) деятельных сил,

обладающего возможностями прилагать эти силы к решению различных жизненных задач

и свободного в этом плане как от сословных ограничений, так и от

непосредственной социальной поддержки. Бытие индивида и его деятельность

освобождались от конкретной социальной формы и начинали обретать социальное

значение, вступая в контакт с обезличенными средствами деятельности, через них

проникая в мир абстрактных социальных измерений. В плане пространственном

индивид предстал в образе особой действующей (и мыслящей - Декарт) вещи (и это

надолго закрепилось в обыденном сознании и некоторых философских

представлениях). Но в плане процессуальном, временном обнаружился более

глубокий, нефизический смысл бытия человека, и это стало одной из самых трудных

проблем философии. Человеческий индивид выделился из сплетения непосредственных

социальных зависимостей, его связь с обществом, группой, другими людьми

перестала быть прямой, ощутимой, контактной. Она приобрела опосредованный

характер - через условия, средства, результаты и сам процесс деятельности. Она

стала общественным отношением в собственном смысле слова, ибо разворачивалась

как процесс соотнесения, сополагания и синтезирования деятельности.


Она соизмеряла различные усилия и способности людей с абстрактными эталонами (и

прежде всего абстрактным временем) и таким образом проявляла социальное значение

этих способностей и сил.


Иначе говоря, социальная значимость индивида, переставая быть формой его

непосредственной зависимости от сословия, цеха, рода, получала опосредованное

выражение в абстрактных формах построения и реализации деятельности.

Социальность ускользала из непосредственной совместности человеческого бытия, из

ее образных, картинных и эмблематических определений и обнаруживала себя все

более косвенно, поскольку "растекалась" во времени, "распределяясь" в сложных

соотношениях отдельных актов, рядов и уровней человеческой деятельности.


Итак, обособленный индивид как определенная историческая форма (и

соответствующее понятие) связан с определенной формой социальной связи, которая

исключала прямую зависимость человека от человека, группы, социума, превратилась

в общественное отношение, в квазисамостоятельную реальную абстракцию.


Человеческий индивид высвобождается из непосредственной социальной зависимости,

и она становится отделившейся от человека, посторонней для него социальной

связью, общественным отношением, функционирующим как бы в стороне от него в

качестве особого рода вещи. С "другой стороны", вещью или системой вещей особого

рода, отделившихся от индивидов и их непосредственных зависимостей оказывается

производство. Орудия и средства деятельности начинают "отрываться" от индивидных

форм бытия людей, собираться и группироваться в совокупности и ряды, создают

особую сферу жизни общества, новые нормы человеческого поведения, реализации и

развития сил человека. Производство оформлялось как совокупность вещественных

условий, орудий, средств, объединенных для получения вещественной продукции,

сохраняющей и пополняющей бытие людей. Люди, оживляющие процесс производства,

тоже предстали прежде всего с их "вещественной стороны" как носители энергии,

как телесная двигательная сила. И даже общественные отношения, приняв форму

опосредованных человеческих зависимостей, приобретали вещный характер.

Производство, развертываясь как предметная структура, особый механизм

человеческого бытия, казалось, и всем другим аспектам жизни людей придало вещный

вид и способ проявления.


Но не физические законы, не логика вещей определила сохранение и рост

производства. Вещи в нем движутся и взаимодействуют по формам деятельности

людей, и люди в нем должны быть приспособлены именно к этим формам. Конечно,

представляется странным, что производство, обособляясь и развиваясь по формам

человеческой деятельности, на первых порах "потребляет" работника как мускульную

энергию и физическую силу, что оно предстает и трактуется (многими до сих пор)

как производство вещей. По сути же производство вещей - лишь момент

воспроизводства овеществленных социальных форм и человеческих сил. Иными

словами, человек в производстве вступает в контакт не с вещами, а с выраженными

в них формами движения человеческих сил. Поэтому и от работника - чем дальше,

тем больше - требуется способность управлять этими силами, а не просто быть

сгустком возбуждающей их энергии. И это уже не физика, характеризующая

производство с точки зрения природных законов. Это - метафизика, рассматривающая

производство вещей как момент социально-человеческого процесса.


"Первая метафизика" производства возникла в экономике как в особом измерении,

особом понятии, характеризующем процесс производства с точки зрения эффективного

насыщения его человеческими силами и взаимосвязями. Я говорю об экономике как о

первой метафизике производства потому, что культура и история должны были в

дальнейшем дать и "второе" и "третье" метафизическое истолкование социально-

человеческого процесса и показать, в частности, ограниченность "экономической

метафизики", ее способность видеть только абстрактные формы реализации

человеческих сил, а стало быть, и непроницаемость для нее многих важных аспектов

человеческого бытия. Однако на первых порах именно экономика подвела

человеческое мышление к пониманию производства как предметного тела цивилизации,

предметного "сгущения" взаимосвязанных человеческих сил. Представив производство

как особую систему вещей, экономика положила начало выявлению в этой системе

социальных форм, использованию этих форм как измерителей эффективности

человеческих действий. Отсюда же проистекает и расхождение двух трактовок

деятельности: как квазиприродного процесса и как предметного синтеза

человеческих сил и связей.


Экономика высветила функционирование и развитие связи людей, осуществляемой

через производство. Тем самым она определила и новую систему измерения

человеческих сил и способностей, природных вещей и культурных ценностей. Все это

обретало общий абстрактный измеритель, независимый от конкретных свойств людей и

вещей. Подчеркнем то обстоятельство, что человеческие качества оказались

включенными в ситуации сравнения и измерения в ряду других вещей, т.е. как

овеществившиеся, отделившиеся от своих субъектов формы.


Экономика своим абстрактным измерением, как всепроникающим излучением, выявила

внутренние связи и функции различных подсистем общества. В контексте экономики

понятия государства, права, науки, культуры приобретали новое измерение и

глубину. Некоторые из них, например понятия государства и права, должны были

существенно измениться, определив этим и перспективу практических изменений

соответствующих сфер. Другие, например понятия культуры, искусства,

нравственности, всем своим существом "сопротивлялись" экономическому измерению,

однако и они испытали мощное давление реальных абстракций, стимулирующих

"экономическую метафизику" человеческого бытия.


Приобретение социальными понятиями новых характеристик означало изменение строя

обыденного поведения людей и их мышления: понятия становились средствами

приспособления людей к новым принципам функционирования социальных связей, к их

абстрактности, анонимности, "растянутости" и воспроизводимости во времени.

Привыкание к развертыванию своего социального бытия во времени означало для

человека и выработку новых форм понимания, новых форм связывания понятий.

Понятия, "вытягивающиеся" по оси времени, связывающие, к примеру, схему действий

работника со схемой действия его сотрудника в разделенной во времени

деятельности, утрачивали непосредственную образность, картинность и приобретали

формы схем или знаковых записей. Понятия-представления замещались понятиями-

схемами, а понятия-схемы - понятиями-знаками, схемами-"нотами": такова была

неизбежная плата мышления за попытку выразить процессуальность социального

бытия. Или скажем так - мышлению людей необходимо было мобилизовать свои

выразительные резервы (схемы-знаки и схемы-"ноты") и выработать новые средства,

чтобы по-прежнему эффективно служить человеку в меняющейся системе социальных

связей.


Подобная ориентация мышления в определенном смысле начинала обособлять его от

повседневного опыта, от "живых" чувств и впечатлений человеческого индивида:

мыслительные схемы, выводящие человека за рамки происходящего в данный момент,

оказывались по необходимости формальными. Однако этот формализм мышления не

является чем-то принципиально новым; каждая из предыдущих эпох навязывала

индивиду свой формализм мышления: ритуальный формализм древности, сословный

формализм средневековья. Особенность новоевропейского формализма в том, что он

впрямую не навязывается индивиду, он дает ему возможность с помощью мышления

вписать себя в любые абстрактные связи, но ценой растворения своих

индивидуальных свойств в этих абстракциях. И если в прежние эпохи формализм

мышления вписывался в структуры индивидного бытия людей, то теперь формализующее

мышление начинает выходить далеко за грани индивидного бытия, и ему требуется

собственная территория для освоения нарастающего массива абстрактных объектов

познания и практики.


Новое время порождает новую науку (некоторые исследователи считают, что наука в

собственном смысле в это время только и появляется). Это уже наука не о вещах, а

о связях и отношениях, в которых предстают вещи; их свойства образуют особые

формы, "стихии", объекты. Наука, по сути, и работает с этими "вторичными"

вещами, скрывающими связи их порождения и функционирования. Она улавливает

зашифрованные в вещах отношения и пытается ввести их в сферу практического

использования и в обыденный опыт человека. Но, поскольку скрытые отношения не

встраиваются в образы и представления обыденного человеческого опыта, наука дает

им косвенное выражение на языке знаково-символических формул. Это соответствует

положению вещей в науке: они здесь представляют не самих себя, а определенные

ряды, типы, системы отношений, т.е. они фактически функционируют в науке как

символы и знаки каких-то процессов.


Все это надо учитывать как условие зарождающейся общественной науки

(впоследствии - наук). Обществознанию как бы самой действительностью

подготовлены объекты исследования: обособленные индивиды, их обособившиеся

отношения, особая сфера производства. И все это можно изучать как вещи:

исчислить, измерить, взвесить, не ссылаясь на субъективные показания людей, т.е.

все это можно проделать так, как это делает "нормальная" естественная наука.

Однако эта ориентация на общенаучный идеал и стандарт таит в себе ловушку, и

появляющееся на свет обществознание конечно же попадает в нее: вещеподобный

облик объектов обществознания маскирует их природу, скрывает "пружины",

приводящие их в действие: более того, совпадение объектов обществознания с их

вещной, непосредственно представленной формой тоже оказывается иллюзией. В

результате - "родовая травма" обществознания: дефекты методологического зрения,

неведение относительно своих собственных познавательных возможностей,

некритическое усвоение исследовательских стандартов естествознания, к тому же в

достаточной мере не осмысленных самим естествознанием. Под влиянием этого

дефекта обществознание практически не замечало метафизического характера своих

объектов, тем более объектов естественных наук. Все это впоследствии породило

комплекс вопросов, составивших в XX в. главную проблематику науки. Но на первых

порах обществознание обратилось к описанию и измерению своих объектов как

особого рода вещей.


Так или иначе, но понятия об основных составляющих элементах социального бытия,

о главных "вещах", на которых строится жизнь людей, прояснялись, оформлялись и

приобретали вид инструментов, постоянно используемых в повседневной деятельности

людей. Они способствовали включению людей в обособившиеся от них системы

производства, права, культуры, науки, в усложняющиеся формы коммуникаций,

помогали людям осваивать новые пространства и времена.


Формирующееся научное обществознание выстраивало общественные "элементы" и

"вещи" в определенные ряды, совокупности, группировало и соизмеряло их.

Возникала проблема представления общества как системы с относительно прочными

конструкциями и "механизмами" воспроизводства. Но эта же проблема, взятая в

перспективе, указывала на возможность понимания общества как всего человеческого

сообщества, объединяющего различные социальные системы, не подчиняющегося

жесткой линейной логике развития.


Однако на первых порах научное обществознание в большей мере было заинтересовано

вопросом о существовании в социальном процессе устойчивых форм его

воспроизводства, о средствах их изучения, использования, управления ими. К

этому, вероятно, подталкивал и пример естествознания, выявлявшего закономерные

зависимости в природе и образы естественных законов, воплощенные в культурных

традициях, и понятия о законах юридических, становящихся опорой функционирования

гражданского общества.


Вопросы

1. Из каких элементов строится картина общества?

2. Какова история и логика выделения этих элементов?

3. На чем крепятся изменения связей социальности?

4. Как социальные формы, сопоставляющие людей и вещи, влияют на формирование

научного обществознания?

5. Если индивиды автономны, то как они связаны?

6. Почему знание об обществе до XIX в. не считалось научным?

7. Что значит дать научное объяснение общественной жизни?


Основная литература

1. Бауман 3. Приступая к повседневной жизни // Бауман 3. Мыслить социологически.

М., 1996.

2. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995. 57

3. Бродель Ф. Структуры повседневности. М., 1986.

4. Вальденфельс Б. Плавильный тигль повседневности // Социо-Логос. М., 1991.

5. Дюркгейм Э. Социология и теория познания // Хрестоматия по истории

психологии. М., 1980.

6. Кнабе Г. Диалектика повседневности // Вопр. философии. 1989. № 5.

7. Маркс К. Экономические рукописи 1857 - 1859 гг. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч.

Т. 46. Ч. 1. С. 99 - 108, 486. 8. Шутц А. Социальный мир и теория социального

действия // Социальн. и гуманит. науки: Рефер. журн. Сер.11. 1997. № 2.

9. Современная западная философия: Словарь. М., 1998; статьи: "Жизненный мир",

"Повседневность".

10. Современный философский словарь. Лондон, 1998; статьи: "Абстракции

реальные", "Взаимодействие", "Вещи", "Жизненный мир", "Индивидуальное и

коллективное", "Онтология", "Повседневность", "Связи социальные".


Дополнительная литература

1. Бергер П. Человек в обществе... Общество в человеке... // Бергер П.

Приглашение в социологию. М., 1996.

2. Бердяев Н. Об отношении русских к идеям // Бердяев Н. Судьба России. М.,

1990.

3. Бурдье П. От правил к стратегиям // Бурдье П Начала. М., 1993.

4. Бутенко И. Социальное познание и мир повседневности. М., 1987.

5. Мосс М. Общество. Обмен. Личность. М., 1996.

6. Теоретические предпосылки социального конструирования в психологии //

Социальн. и гуманит. науки: Рефер. журн. Сер. 11. 1998. № 3.

7. Тернер Дж. Структура социологической теории. М., 1985. Ч. III, IV, V.

8. Феноменологические альтернативы // Новые направления в социологической

теории. М , 1978.

9. Юнг К. Об архетипах коллективного бессознательного // Юнг К Архетип и символ.

М., 1991.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Схожі:

Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 iconВладимира Дмитриевича Аракина одного из замечательных лингвистов России предисловие настоящая книга
Практический курс английского языка. 2 курс : учеб для студентов вузов / (В. Д. Аракин и др.); под ред. В. А. Аракина. — 7-е изд,...
Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 iconУчебник для вузов физ культуры / А. С. Солодков, Е. Б. Сологуб. 2-е изд., испр и доп. М.: Олимпия Пресс, 2005. 528 с.: ил
move to 0-16585923
Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 iconА. Б. Хавин Сидоров П. И., Парников А. В. С34 Введение в клиническую психологию: Т. II.: Учебник
С34 Введение в клиническую психологию: Т. II.: Учебник для студентов медицинских вузов. — М.: Академический Проект, Екатеринбург:...
Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 iconУчебник для вузов / Под ред. Г. С. Никифорова. 2-е изд., доп и перераб. Спб.: Питер, 2004. 639 с.: ил. (Серия «Учебник для вузов»)
Психология менеджмента: Учебник для вузов / Под ред. Г. С. Никифорова. — 2-е изд., доп и перераб. — Спб.: Питер, 2004. — 639 с.:...
Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 iconУчебник для вузов / Под ред. Г. С. Никифорова. 2-е изд., доп и перераб. Спб.: Питер, 2004. 639 с.: ил. (Серия «Учебник для вузов»)
Психология менеджмента: Учебник для вузов / Под ред. Г. С. Никифорова. — 2-е изд., доп и перераб. — Спб.: Питер, 2004. — 639 с.:...
Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 iconУчебник для студ фарм спец вузов/ Под ред. А. И. Тихонова, А. И. Тихонов, С. А. Тихонова, Т. Г. Ярных и др. Харьков: Золотые страницы,2002. 574 с
М59 Микробиология: Учебник для студ фарм. Вузов и фарм фак-тов/ И. Л. Дикий, И. Ю. Холупяк, Н. Е. Шевелева, М. Ю. Стегний. 2-е изд....
Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 iconУчебник для вузов 2-е изд., исправленное Москва nota bene 2001 ббк 60. 7 Б 82 Борисов В. А
Книга предназначена для студентов, аспирантов, научных работников. В ней рассматриваются основные положения и понятия современной...
Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 iconУчебник для вузов. М.: Норма-Инфра, 2001. С. 3-20 Бринчук М. М. Экологическое право (право окружающей среды): Учебник для высших юридических учебных заведений. М.: Юристъ, 1998. С. 4-1
Екологічне право України: Підручник для студентів юрид вищ навч закладів / А. П. Гетьман В. К. Попов, М. В. Шульга та ін.; за ред....
Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 iconУчебник для вузов. М. Энергоатомиздат, 1988, 720с. Электрическая часть станций и подстанций: Учебник для вузов. Под ред. А. А. Васильева. М.: Энергоатомиздат, 1990. 576с
Обсяг модуля: загальна кількість годин 90 (кредитів єктс-3) аудиторні години – 48 (лекції – 32, лабораторні 16)
Учебник для вузов. Изд. 4-е, испр. М: Академический Проект, 2001. 314 с. Isbn 5-8291-0115-7 iconУчебник для вузов. М.: Изд. Группа «инфра-м-норма», 1998
Бойко М. Д. Трудове право України. Навчальний посібник. Курс лекцій. – К.: “Олан”, 2002. – 335 с
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи