Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) icon

Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941)




Скачати 252.14 Kb.
НазваОбщественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941)
Дата22.07.2013
Розмір252.14 Kb.
ТипДокументи

Е. Л. Яворская

Одесский литературный музей

Одесса (Украина)

ОБЩЕСТВЕННОЕ НАСТРОЕНИЕ И МЕХАНИЗМ ФАБРИКАЦИИ ДЕЛ В 1936–1938 ГОДАХ В ПОВЕСТЯХ С. ГЕХТА «ПОУЧИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ (1939)» И «ВМЕСТЕ (ОПАСНОСТЬ)» (1941)


Лучший донос – тот, который подкреплен предательством. Важно, чтобы друг отмежевался от человека, которого собираются погубить, и чтобы он представил доказательства... Не совершить подлости и предательства – значит погибнуть самому вместе со спасаемым другом.

Андре Жид.

Поправки к «Возвращению из СССР»


Семен Григорьевич Гехт (1900 [так!]–1963) – один из писателей, входящих в состав южнорусской литературной школы. Творчество его сегодня малоизвестно, но две повести, написанные в 1939 и 1941 гг., и оставшиеся практически вне поля зрения литературоведов, заслуживают боле подробного рассмотрения.

Гехт родился в Одессе, и, единственный из «южнорусских», мог сказать с полным на то правом, что «родился в бедной еврейской семье». Становление его как писателя произошло под сильным влиянием И. Бабеля и Э. Багрицкого, он был членом литературного одесского кружка «Потоки Октября», душой которого был Багрицкий.

С 1923 года жил в Москве, активно печатался в журналах «Огонек», «Тридцать дней», «Красная новь» и др. Одна из ведущих тем его очерков, книг и повестей – жизнь еврейского местечка во время революции. Гехта называли учеником и последователем И. Бабеля, но он следовал не многоцветью «Одесских рассказов», а трагедии «Конармии».

Для представления о настроениях Гехта в середине тридцатых стоит процитировать его рассуждения на предложенную журналом «Наши достижения» тему «Журнал и литературная среда».

«…до боли нуждаюсь в творческой среде, которой, по-моему, сейчас ни у кого нет. Редакции? Но там имеет место только купля и продажа. <…>Увы, мы разобщены, и в нашей среде много лжи.

Я мечтаю о творческой среде, где не будет лжи и чинопочитания. <…>

Л. Толстой советовал Л. Андрееву “Не пишите о том, что вы не знаете, не пишите для денег, не пишите о том, что вам неинтересно”. Как часто мы нарушаем все три завета лучшего писателя мира. Мне скажут: “Но как прожить? Пить-есть надо!”. Итак, пусть это звучит парадоксально, но в наше зажиточное время я призываю литераторов к подтянутому, к строгому бюджету. Иначе мы превратимся в ремесленников и притом в жалких ремесленников. <…> Многие из нас превратились в ремесленников, иллюстрирующих определенный тезис или положение. <…>

Хочу надеяться, что товарищеская среда пойдет войной и добьет лакировщиков, засевших в нескольких редакциях и тупо удаляющих каждое неблагополучное, по их мнению, слово. Вот несколько примеров.

Я рассказывал о том, как человек в ссылке в 1909 г. читает Маркса и Плеханова. Лжец и лакировщик зачеркивает Плеханова.

Я рассказывал о том, как премированный инженер просит вместо патефона, которого он не любит, дать ему оренбургский платок для матери. Лжец и лакировщик не позволяет герою не любить патефон и зачеркивает упоминание о нелюбви к патефонам.

Я рассказывал о том, как в годы НЭПа тысячи людей толпились в ожидании работы у биржи труда. Лжец и лакировщик зачеркивает “неблагополучные факты”.

Я рассказывал о мальчике, стоявшем у парашютной вышки Парка культуры и отдыха. Мальчик хочет прыгнуть, но у него нет рубля. Лжец и лакировщик зачеркивает фразу, сообщающую, что у мальчугана нет рубля. К сожалению, я мог бы привести сотни примеров. Чиновник, засевший во многих редакциях, стремится к тому, чтобы все было гладко, спокойно, елейно. Он боится, “как бы чего не вышло”, в конечном счете как бы не
пострадала его карьера» [7, 139-140].

Из докладной записки секретно-политического отдела за тот же 1936 г.: «...Гехт говорил, что писатель слишком труслив. Боится не только острых тем, но и вообще всего боится. Например, Лев Никулин.

– Неужели, – спросил Гехт, – вы искренне написали то, что напечатали в “Правде”?» [28, 373-374].

Семен Гехт был среди немногих писателей, осмелившихся во время краткого ослабления репрессий после ареста Ежова изобразить происходившее в стране. В повести «Поучительная история» описана судьба инженера, несправедливо обвиненного во вредительстве, а затем оправданного. Действие относится к 1936 году. «Поучительная история» вышла отдельным изданием – книга была сдана в печать 23.IХ.1938, подписана к печати только через семь месяцев, 31.IV.39; выпустило ее издательство «Детская литература» «для старшего возраста». Практически одновременно третья-пятая части повести опубликованы в сборнике «Год ХХ, альманах пятнадцатый» (1939) – он был сдан в печать 15.I.1939, подписан к печати I.IV.1939. Первая и вторая части, повествующие о детстве героев и жизни местечка Литин, были сняты автором или редакцией.

В основе повести судьбы трех еврейских мальчиков из Литина – Моисея Гублера, Аркадия Калманка, Макса Теннебаума. Выросшие в украинском местечке, они оказываются в Зауралье, на строительстве мартена (Моисей, ставший прорабом, вызывает друзей). После ссоры с секретарем главного инженера Гервасием Тушканчиком в тексте впервые появляется тревожная нота: «Степан Кириллович [инженер Бармаков, начальник Моисея. – Е. Я.] говорил, что нужно держать себя осторожно, как у порохового погреба. Надо обезопасить себя от малейшего промаха» [8, 127]. Работы по бетонированию решено продолжать зимой, но начинаются сильные морозы. Бармаков уезжает в командировку, а Моисея, который организует работы по прогреванию бетона, неожиданно увольняют, в приказе зловещая фраза: «Снять с работы товарища Гублера, как несправившегося. <…> Проверить наличие злого умысла» [8, 169]. Во время разговора с Тушканчиком Моисей видит донос Макса: «он, как сын рабочего, не имеет ничего общего с сыном торговца Гублера. Как сын рабочего, он всегда удивлялся доверчивости заводоуправления, поставившего на важный участок непроверенного и подозрительного человека. Дальше было еще очень много строк…» [8, 170]. Из разговора с Аркадием Гублер узнал, что «Макс угодливо лезет к начальству, он проведал о готовящемся увольнении Моисея и перепугался, как последний трус. Он боится, что могут тронуть и его: ведь он товарищ уволенного. Оказывается, Макс подошел на работе к Аркадию и посоветовал ему быть подальше от Моисея, так как его обвиняют в очень нехороших делах. Он написал заявление, что никогда не имел ничего общего с Гублером» [8, 175]. Начинают ползти слухи, Аркадий заступается за друга. «Голову на отсечение? – проворчал Думкин. – Будешь ручаться – отсекем. Ты не имеешь полного права за него ручаться. Настоящий враг никому не скажется. Собственная жена не будет знать» [8, 176]. На заседании секретарь ячейки склонен оправдать Моисея, он продумывает нужные, правильные фразы для резолюции, но известие о наступающих холодах моментально заставляет переменить решение: «дело Гублера принимало другой вид, по-прежнему суровый, угрожающий. Никулихин корил себя в душе за то, что начал верить искренности Гублера» [8, 187].

Моисея поддерживают Аркадий и Галина, его любимая женщина, но он угнетен и опустошен. Сталевар из бригады, вернувший из командировки в Кузбасс, зовет в гости. «Моисей осмелел и спросил сталевара, не сможет ли он вместе с другими рабочими, знавшими его как бывшего прораба, написать заявление в партийный комитет…». Разговор услышала жена. «Я тебе сто раз говорю, – шептала жена, – раз произвели в лишенцы, значит, человек темный. Нам от него одни неприятности.

– А если незаконно? – отвечал извиняющимся шепотом сталевар. – Я в московской газете читал, разные ошибки бывают… сама власть вмешивается.

– То в Москве, а то у нас. Ты его отца-мать не знал, твое дело сторона, понял?» [8, 208-209]. Но сталевар все равно говорит Моисею: «Почему не выйдет? Требуется маленько подождать… в подходящую минуту. Я с ребятами посоветуюсь, вместе, стало быть, обмозгуем» [8, 209].

Попыткам Аркадия привлечь внимание главного инженера к делу мешает ряд случайных совпадений: в первый раз тот слишком устал после совещания, во второй – работал над статьей для английского ежемесячника и из-за этого не хотел пускать посторонних в кабинет.

Втайне от Моисея, Аркадий пишет письма старым знакомым с просьбой вступиться за друга. Адресат первого письма – певица Хомякова, жена партийного деятеля (прямо в тексте не говорится, но очевидно, что он работник НКВД). Певица не хочет обременять мужа и вмешиваться в непонятную историю. «Она забыла о просьбе Калманока и, дав себе слово подумать о Моисее вечером, не вспомнила о нем ни вечером, ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю, ни через месяц. Она засунула письмо в “Чакону” Баха. В течение года она переиграла все свои ноты, но “Чакона” Баха всегда отодвигалась ею в сторону, и на черной с золотым тиснением папке скопилось гораздо больше пыли, чем на всех других папках» [8, 225].

Второе письмо адресовано члену партии, уроженцу того же местечка, Вексельману. «Какой-то чужой человек требовал, чтобы он вдруг приехал в Зауралье и помог распутать чье-то дело. “Не может быть, чтобы за Гублером не было никакой вины, – думал Вексельман. – Зря человека не выбросят с работы”» [8, 229]. Его поддерживает знакомый:

– Не стоит ввязываться, – поучительно произнес он. – История-то темная, с пятнышком. Понимаешь, Вексельман, он сын торговца – и это все!

– Ладно, чорт с ним! – сказал Вексельман и, разорвав письмо в клочки, выбросил его в воду.

И сразу же ему стало легко, как до прихода почтальона» [8, 230].

Моисей же пишет письмо с подробным рассказом о произошедшем своему учителю и начальнику, инженеру Бармакову (после болезни и операции тот не вернулся на стройку и женился). Письмо вскрывает жена Бармакова: «Сын торговца! Ну и правильно, что выкинули! При чем тут ее Степан? Для таких дел существует в Москве специальная комиссия» [8, 237-238].

«Ирина читала письмо несколько раз. И каждый раз последние строки вызывали в ней некоторое сочувствие, но, отложив письмо, она опять испытала раздражение к незнакомому Моисею Гублеру. Уж очень некстати он влез со своей запутанной историей!

“Ничего, потерпит”, – решила Ирина.

Она спрячет письмо до возвращения с озера [была запланирована прогулка с мужем. – Е. Я.].

Ирина все время помнила о письме, но когда они вернулись домой, она о нем забыла. Она затем ни разу о нем не вспомнила, хотя забытое письмо лежало позади настольного зеркала, к которому она подходила десятки раз на день. Ничто не напоминало ей о нем. Она была так счастлива, что все люди ей тоже казались счастливыми, и людское горе было для нее таким же пустым звуком, как смерть для отрока» [8, 239-240]. Для мужа, страстно любящего музыку, Ирина разучивает «Фауста» в переложении Листа. «Упоительные звуки заполняли все четыре комнаты, и было странно, что в мире, где есть такие упоительные звуки, может существовать подлость. Так думала и ощущала Ирина Константиновна Бармакова, не понимая, что подлость жила именно в ее светлой квартире. <…> И еще она не понимала, что подлый поступок совершила она, удивительно благородная, возвышенная, любящая, любимая» [8, 240].

Гублер уезжает в село, в совхоз, устраивается на работу пастухом. «…директор не знал, что Моисей был инженером, но слышал о каких-то неприятностях странного пастуха в Зауралье.

– Правильно, парень! – ласково сказал директор. – Тебе особо стараться надо… Мне говорят: зачем ты его на ответственную должность поставил, у него биография замаранная, на ней мухи сидели, а ты его пастухом сделал, скот доверил… Ладно, говорю, глаза у него честные, я в глаза верю…» [8, 256]. Галина втайне от Моисея едет в Литин, чтобы собрать свидетельства пролетарского происхождения Гублера. Хана Гублер, мать Моисея, решает искать правду у Калинина. Попасть в Кремль ей помогает случайный прохожий, к которому растерянная женщина обращается с вопросом на вокзале.

В это же время Мизикевичу (мужу певицы Хомяковой, начальнику участка на строительстве плотины) заключенный рассказывает, что о поджогах мартена его просил бывший офицер, а помогал в этом оставшийся на воле Кузьма Объедков. Мизикевич заказывает комплект газеты «Зауральский рабочий». «Газета с наивным восторгом сообщала о выступлении на рабочем собрании Кузьмы Объедкова. Тот говорил о вредительстве какого-то инженера Моисея Гублера. Мизикевич <…> думал о пострадавшем в Зауралье неизвестном ему инженере, и чутье подсказывало, что тот пострадал невинно» [8, 253-254]. В результате стечение трех событий: секретной записки Мизикевича в Зауральское ГПУ, полученному главным инженером письму от Бармакова, нашедшего за подзеркальником письмо Моисея, поимки с поличным расхитителя Макса Тетенбаума и, как следствие этого, разоблачение бывшего офицера Гервасия Тушканчика, приводит к счастливому для Моисея повороту. Правда, перед этим даже в далеком селе, где он работал пастухом, Гублера уволили. «Она [жена второго пастуха – Е. Я.] принялась защищать директора. Он очень хороший человек и жалел Моисея, но раз люди сомневаются… Вчера вечером было собрание и один рабочий с бетономешалки, из тех, что строят новые конюшни, сказал, что это головотяпство. Такая ответственная должность, а ее занимает непроверенный человек. Никто не знает толком, что там случилось с ним в Зауралье, может, он и в самом деле чужой элемент. Уж больно должность ответственная, говорили на собрании, и директор согласился с людьми» [8, 276]. И эта картина загнанного в угол человека – одна из самых сильных в повести. Да, читатель уже знает о том, что все будет хорошо, но герой остро переживает свою отверженность, и современники могли соотнести эти строки с окружающей их действительностью.

В конце повести Моисей составляет три списка – «Добро», «Зло», «Равнодушие». И в третьей графе больше всего фамилий. Бармаков недоволен: «Откуда у вас эти старомодные понятия? И к чему вы стремитесь? К интернационалу добрых людей? <…> В ваших бедах, если бы они продолжались, виноваты были бы только вы!» [8, 293-294]. Бармаков настаивает, что Моисей должен был активнее защищаться, верить в советскую власть, осуждает его «неохристианское поведение». Настроение главного героя характерно и для автора – делая все положенные реверансы в сторону государства, партийных органов – он все же не склонен ожидать благоприятного исхода. И для Гехта, и для его героя важнее всего в людях именно искренность, готовность вступиться за тех, кому доверяют. И самый страшный грех – равнодушие.

«…они этого не знают и не почувствуют своей вины, до тех пор, пока общество не заговорит об этом полным голосом: “Почему вы струсили? Почему вы отвернулись? Почему не разузнали?”… Это стыдно, и вы можете меня ругать, но у нас немало людей, для которых пословица “Моя хата с краю” – не просто паршивая пословица, а закон. Я вижу мозги Никулихина, как сквозь рентген. Он думал так: “Если Гублер и в самом деле окажется подозрительным и враждебным человеком, я пострадаю, и меня все осудят”. А почему он не подумал так: “А если он окажется честным и невинно пострадавшим, я пострадаю и меня все осудят”? Нет, так он не думает. А почему? А потому, что в этой области его мало воспитывали... И вот скоро настанет время, когда недобрый обязан будет стать добрым и несовершенный обязан будет стать совершенным. Я предвижу в будущем большой процесс таких недобрых, трусливых и равнодушных людей. Вы не думайте, что моя история – это чепуха. Это очень поучительная история… акон. Я вижу мозги Никулихина уют сво\ей вины, до тех пор, пока общество не заговорит об этом полным голосом: моментально заст» [8, 296].

Что любопытно – заканчивается повесть не прославлением трудовых подвигов (хотя Моисей и стал героем производства), а приездом матери. И, вместо произнесения торжественной речи, забыв о газетчиках, начальстве, трудовом коллективе, он бежит навстречу матери. «Добежав до нее, Моисей смущенно протянул руку, зачарованно оглядывая мать – опрятную, независимую, спокойно поправляющую на несгибаемый плечах свою белую пушистую шаль» [8, 304].

Цель повести – разоблачение не врагов, а равнодушных, позволяющих уничтожать невиновных. Гехт, правда, вынужден осудить и позицию героя, который не стал активно добиваться своего оправдания, а предпочел уехать в глухое село.

В те годы многие подобным образом спасались от ареста. Подальше от Москвы, в Солотче, жил и друг Гехта Константин Паустовский, автор рецензии на повесть: «В этой книге с особой ясностью выступает характерная черта Гехта – писателя и человека – его мужество, открытый взгляд в лицо.

<…> Книга Гехта идет вразрез <…> приспособленческому и трусливому “направлению” в литературе. В этом, прежде всего, ее значительность и сила.

<…> Гехт рассказывает поучительную и трагическую историю о том, как честного и восторженного юношу Моисея Гублера – рабочего на крупном строительстве – враги объявили “вредителем” и как отозвался на это равнодушный обыватель и трус. Отозвался одинаково подло, независимо от того, какие посты он занимал на строительстве. Гублера обходили, как зачумленного, никто не хотел разобраться в обвинениях, выдвинутых против Гублера. Само наличие этих обвинений, хотя бы и насквозь лживых, является для труса достаточным поводом, чтобы заклеймить и предать безупречного человека, создать вокруг него широкое кольцо пустоты.

<…> Можно поздравить нашу литературу с появлением новой хорошей книги, а Гехта – с литературной удачей. Гехт не отступил перед острой и значительной темой» [17, 4].

В тексте повести Гехт цитирует, не называя автора, слова из «Конармии» И. Бабеля об «интернационале добрых людей». Позднее, во время допросов 1944 г., Гехту вменили в вину осуждение ареста Бабеля. Из протокола допроса 22 мая 1944: «Летом 1941 года, в Переделкине, на даче у Константина Федина в присутствии Павленко, Погодина, Всеволода Иванова, В. Катаева и Пастернака, заявил я Александру Фадееву, что причина наших военных неудач – 1937-й год. Государство, дескать, само создало себе врагов. И сослался на будто бы неправильный и необоснованный арест Бабеля» [28, 366]

4 августа следователь вновь спрашивает о Бабеле:

«^ В. Получается, что об антисоветской работе узнавали вы от третьих лиц? Обратитесь к первоисточнику.

О. В 1923 году Бабель читал, как он выразился, наверху, и рассказы вроде бы понравились Троцкому. Тогда же я спросил Бабеля: «Говорят, вы пишете две книги – о Троцком и о ЧК. Правда?». Он засмеялся: «Пусть говорят…».

В 1931 году Бабель сказал:

– Я знал человека, который возил за собой бюст Вольтера. И подумал: ему несдобровать... А другой умник не расставался с книжкою Гейне. И опять я подумал: ох, не снесет головы!.. Нам, кто размышляет, сомневается, критикует, – нам теперь не житье.

«Сейчас не время литературы, – говорил Бабель. – Ему [Вождю партии] такие люди, как мы, чужды и непонятны. На любовь и успех лучше не рассчитывать».

Бабель читал «Историю Рима» (с примерами зверства и подхалимства).

– Похоже... – хохотал, – похоже на наши дни...

Подобных клеветнических высказываний слышал я много, но затрудняюсь припомнить. Однако в большинстве случаев был с Бабелем солидарен» [28, 373].

О гражданской позиции Гехта говорит и то, что после череды арестов 1936–37 гг, после ареста Бабеля в 1939, он выступил в ноябре 1939 года как свидетель защиты – пересматривалось дело севшего в 1937-м поэта и переводчика Аркадия Штейнберга.

«Свидетель Гехт, друживший со Штейнбергом с 1928 года и ценивший его как поэта и художника <…> не слышал <…> антисоветских высказываний <…>. Мнение Штейнберга о Сталине он назвал «мнением, достойным советского гражданина». И к советской поэзии А. А. [Аркадий Акимович Штейнберг – Е. Я.] относился прекрасно и “никогда ее не опошлял”» [27, 342]. Штейнберга освободили прямо в зале суда.

Повесть «Поучительная история» упоминается во многих статьях, посвященных писателю. Но другое произведение Гехта на ту же тему, притом, что поразительно, написанное уже после активного возобновления репрессий, забыто.

«Была у Гехта вещь, о которой мало кто помнит. Потрясенный событиями 37 года, лишившими его многих друзей, Гехт, после снятия Ежова, когда наступило кратковременное послабление, написал повесть «Опасность» – о том, как вредит людям и стране всеобщая подозрительность, как вредно поощрение наветов и клеветы» [27, 8-9]. Автор воспоминаний Лазарь Шерешевский смешивает воедино два произведения Гехта. Наветы – тема «Поучительной истории», а в «Опасности», кажется, впервые в советской литературе описан сам механизм фабрикации дел и получения показаний.

Обе повести фигурируют в обвинении, предъявленном Гехту весной 1944 г. Об истории их создания Гехт говорил слушателям в погонах на первом допросе 22 мая 1944: «Я намерен показывать правду. Мои антисоветские взгляды выражались в резком недовольстве, что арестованы знакомые мне писатели (Бабель, Иван Катаев).

Эти настроения послужили сюжетом двух моих романов: «Поучительная история» и «Вместе» («Опасность»), где изображены отрицательные, на мой взгляд, нравы советского общества. В частности, роман «Опасность» – о допросах в наших следственных органах и вынужденных признаниях» [28, 365].

Из протокола допроса 19 июня 1944 г.: «Арестовали Осипа Эмильевича Мандельштама, Бабеля, Ивана Катаева – писателей, которых я очень любил и ценил.

Оболгав советское общество и карательную политику, сочинил я роман «Поучительная история», чем и снискал успех среди репрессированных. Получил много писем с демагогической клеветой на окружающую действительность, что побудило меня выразить более резко мои антисоветские взгляды. Задумал роман «Опасность», которым хвастал в кругу друзей: будет, мол, поострее «Поучительной истории»! Эпиграф – из стихотворения Софьи Парнок [28, 369]:


Не бить челом веку своему,

а быть челом века своего, –

быть человеком!


Январь 1941-го: ленинградский журнал «Литературный современник» напечатал последнюю, написанную перед войной, повесть Гехта «Вместе». В ней описана Одесса 1937–1938 годов. Город не назван, но даны названия улиц, районов Одессы. Прототипами второстепенных героев стали В. Таиров (винодел Башилов), писатель А. Кипен (ученый и преподаватель Липин), В. Филатов (глазной врач Буква); в тексте много цитат из стихов Э. Багрицкого.

В повествовании есть намеки на арест участника войны в Испании и описан механизм фабрикации дел: арестованного вынуждают дать ложные показания на людей, указанных следователем.

Из протокола допроса от 19 июня 1944 года:

^ В. Роман «Опасность» издан в первоначальном виде, без исправлений?

О. Нет, подвергся коренной правке. Ни Гослитиздат, ни «Молодая гвардия», ни «Советский писатель» его не приняли. Взял только ленинградский журнал «Литературный современник» [1941, январь]. И то в сокращенном виде. Под заглавием «Вместе». Из 16 печатных листов – 9.

^ В. Вы читали кому-либо рукопись?

О. Читал. Отрывками.

В. Сопровождалось ли чтение антисоветскими разговорами?

О. Явных антисоветских высказываний не помню. Я цитировал эмигранта Евгения Замятина, который различает писателя-современника и писателя злободневного. Первого возносит, второго поносит. Пользуясь этой «теорией», я возводил клевету на текущую литературу, каковая будто бы не есть современность, а кривое ее отражение» [28, 370].

Арестованный за растрату бухгалтер Левченко после освобождения ночью, прячась от всех, приходит в дом к Елисею Платову с рассказом о своих злоключениях:

«История, рассказанная Левченко, началась в тот день, когда кончилось дело о растрате. Как-то ночью вызвал его следователь Лежанкин. Был предупредителен и любезен. Предложил чаю с конфетами. Потом небрежно обмолвился, что намерен-де выпустить из тюрьмы.

– Мне теперь нужно немного, – сказал следователь. – Изложите, пожалуйста, поподробней вашу биографию. Итак, по порядку... Родились в Бахмуте, настоящее имя – Парфен. Учились в городском училище. Характер задиристый, и однажды вызвали какого-то мальчика на дуэль. Потом дрались на ножах, ранили мальчугана, и были исключены. Так?.. Ваш отец-шахтер рассердился, и выгнал вас из дому. Вы скитались...

Левченко внимал с удивлением. Следователь перескакивал через многое, опуская детали.

– Ваша жизнь, подследственный, мне хорошо известна. Быть может, напомнить, в чем именно проявили вы некоторую неискренность?.. Под командой Котовского освобождаете город от белых. Вам приказано обыскать квартиру на Пушкинской, откуда стреляли... Дальше?

– Поднимаюсь наверх, – сказал Левченко, – отворяю дверь...

– И после небольшого обыска натыкаетесь на склад оружия.

– Нет, оружия не было! Полная пустота. Хозяева куда-то бежали...

– Ну вот! – обиделся Лежанкин. – Сами же в прошлый раз показывали насчет оружия!

– Ничего такого не говорил...

Лежанкин погулял по кабинету и уставился за окно, словно забыл про Левченко.

– И о человеке с забинтованной головой ничего не говорили?

– Какой человек с забинтованной головой?

– Неважно. – Лежанкин грузно уселся. – Вы утаили от меня, что задержанный вами человек...

– Никого я не задерживал!

– Прошу не прерывать. Задержанный вами человек, которому удалось скрыться, информировал вас, кому принадлежало оружие и откуда доставили его на Пушкинскую улицу.

<…>

– Вы кого-нибудь оклеветали? – спросил Елисей Платов.

– Да.

– Не бойтесь. – Платов вдруг засмеялся. – Если меня, это совсем неопасно.

– Нет, нет, Елисей Павлович... Он просил указать на доктора Бабаджана.

– Доктора Бабаджана? – И Наталья Платова вся затряслась. – Вы подписали протокол?

Левченко отвернулся, но Платов грубо схватил его:

– Подписал?

– Да, подписал. – И закашлялся.

Платов показал Вадиму на графин. Левченко глотнул, поперхнулся, снова глотнул и спокойно попросил папиросу.

Вадим, по взгляду отца, направился к письменному столу за табаком. Достав машинку, быстро набил гильзы. Отец предложил Левченко и закурил сам. Мать, давно не позволявшая ему дымить, не возразила ни словом. Наоборот, отыскала спички.

Следователь требовал, чтобы человек с забинтованной головой упомянул не только доктора Бабаджана, но и архитектора Лемке, и окулиста Букву, и профессора Липина. Увидев, сколь далеко простираются замыслы, Левченко отрицал навязанные показания, уверенный в том, что на свободу не выйдет.

Платов вытащил из кармана блокнот.

– Пишите.

– Что? – И Левченко пригнул голову.

– Все, что мне сейчас говорили.

Левченко машинально взял ручку, но сразу опомнился.

– Товарищ Платов! Что вы со мной делаете?

– Пишите... Впрочем, как вам угодно. Я – не Лежанкин, угрожать не буду. Но подумайте, у вас когда-то была совесть... Вы совершили самый подлый поступок, который может совершить человек. Помогите распутать эту грязную паутину, сплетенную пауками... руками живущих среди нас прохвостов и человеконенавистников.

В глазах матери, казалось Вадиму, боролись испуг и восторг. Левченко кивал, точно жестокие слова приносили облегчение.

– Надо забыть о себе, – сказал Платов, – будто нас нет на свете. Думать только о других. Будто нас нет на свете... Слышите, Левченко?

– Слышу, товарищ Платов. – И то опускал голову, то поднимал, чтоб тут же опять опустить. – Я думал, вы испугаетесь...

– Кого? Лежанкина?.. Хорош бы я был, если бы испугался какой-то мрази... Правда, Вадим?

– Да-да, правда. – И Вадим прижался к матери.

Ее бледное лицо было спокойно.

Левченко потянулся за ручкой, которую раньше отшвырнул далеко, и склонился над блокнотом. Перо быстро бежало по листочку, становясь все неуверенней, и Вадим заметил, как страх возвратился к Левченко, застывшему над бумагой.

– Какой ветер на улице, – вздохнула мать, – гудит и гудит...

– Что же я буду делать? – сказал Левченко. – Куда мне деваться?

– Боитесь, что за вами следят? – спросил Платов.

Левченко молчал, как бы ожидая, что вот-вот найдется выход из положения.

– Хорошо, – решил Платов, – оставайтесь до утра. А утром... что с вами делать утром?

– Я готов ко всему, – сказал Левченко.

И закончив заявление, передал Платову. Покорно поплелся в соседнюю комнату. Мать заперла дверь... Ничего особенного! Просто в доме заночевал приезжий родственник.

– Спать! – крикнул Платов. – Всем спать!

Но никто не ложился. Ни они, ни Левченко...

– Товарищ Платов! – раздался его голос.

– Что еще?

– Мне один в камере рассказывал... тоже история вроде моей...

– Какая история?

– Это не у нас, – запнулся Левченко, – это в Тирасполе.

– Идите сюда, – позвал Платов. – Наташа, поверни ключ.

Смысл новой истории сводился к тому, что вот он, Левченко, не устоял, а в Тирасполе отыскался учитель, который не сдал, хотя устоять было трудно.

– В Тирасполе? – вспомнил Вадим. – Его фамилия Жадан, да?

– Кажется... А вы почем знаете?

– Он муж нашей учительницы Анны Давидовны!

– Фамилия следователя? – перебил Платов. – Того, из Тирасполя!

– Не знаю, – растерялся Левченко» [5].

Повесть, как и предыдущая, заканчивается торжеством справедливости. После обращения в Киев (в «Поучительной истории» мать героя ездила в Москву) выясняется, что следователь был замаскированным вредителем.

Примечательно, что вмешиваются в ход событий не близкие, а посторонние люди. После рассказов о непонятной истории с пропавшим мужем учительницы (слова «арест» автор всячески избегает) ученик Вадим и его отец Елисей Платов, втайне друг от друга, обращаются к партийному деятелю в Киев. Любопытно и упоминание о проблемах партийного деятеля с легкомысленной и равнодушной к общественной жизни дочерью.

А. Фадеев осудил повесть: «Некоторые события и обстоятельства, действительно имевшие место в советской действительности, – вроде деятельности врагов народа в прокуратуре <…> выглядят в фальшивой и сентиментальной ткани повести как поклеп на совет­скую действительность». Он упрекал в этом автора – «человека талантливого, но глядящего на мир, мир довольно суровый, глазами сентиментального гимназиста» [25, 65]. Что ж, Гехт мог бы в ответ процитировать персонажа «Золотого теленка» – гимназий он не кончал, да и о суровости мира знал не понаслышке.

22 мая 1944 года военного журналиста газеты «Гудок» Семена Гехта арестовали. Выдержки из его дела были опубликованы Э. Шульманом в 2006 г. Из текста протоколов понятно, что Гехт вел себя достойно, старался, давая показания, никого не оговорить, либо же подчеркнуть склонность к фантастическим высказываниям (например, у К. Паустовского).

В 1954 г., обращаясь с просьбой о пересмотре дела и реабилитации, Гехт напишет: «Остается вернуться (с чувством горечи) к собственным признаниям. Оговорить себя побудило меня крайне тяжелое душевное состояние, вызванное ночными допросами, бессонницей, оскорблениями и угрозами, а также – и это главное – тревогою за семью. Тяжелое душевное состояние привело к тому, что я подписал протоколы, в которых искажена истина» [27, 380].

Из обвинительного заключения: «В своих литературных произведениях – романах «Поучительная история» и «Вместе» («Опасность») – оклеветал органы НКВД, Прокуратуру, советское судопроизводство. Хранил отклики антисовет­ски настроенных читателей» [27, 378].

21 апреля 1945 г. в отношении С. Г. Гехта ОСО при НКВД СССР постановило: «за антисоветскую агитацию заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на 8 лет, считая с 22 мая 1944 года» [27, 379]. В справке об освобождении другая формулировка:

«Справка об освобождении.

МВД СССР. Исправтруд. Лагерь «АН» 21 марта 1952 г.

Выдана Гехту Аврааму Гершевичу (он же Семен Григорьевич) 1903 г. рожд., Одесса, осужденному по делу Управления НКГБ СССР 21 апр. 1945 г. по ст. 58-10 ч. 2 УК РСФСР к лишению свободы на восемь лет с поражением в правах и без права переписки. Освобожден 21 марта 1952 г. по отбытию срока наказания с зачетом рабочих дней за хорошие производственные показатели. Следует к избранному месту жительству в Калужск. обл., Малоярославецкий р-н, ст. Малоярославец» [6, 23].

По одному делу с Семеном Гехтом был осужден и его друг, еще с одесских времен, писатель Сергей Бондарин.

Летом 1945-го С. Гехт находился в подмосковном лагере при
экспериментальном заводе МВД. Лагерь считался либеральным, дважды в месяц там устраивались литературные вечера. В своем бараке Гехт вел неофициальный литературный семинар (среди заключенных было много молодых литераторов). В одном из разговоров он вспомнил поездку на Беломорканал: «И тогда в лагерях кормили ржавой селедкой».

В феврале 1946 года бывший «потоковец» Семен Олендер (квартировавший в тридцатые у Гехта) осторожно писал в Одессу товарищу по кружку Алексею Борисову: «О Гехте и Бондарине ничего приятного сообщить не могу, оба они отсутствуют – по какой причине, неизвестно. Ты одессит, и сам понимаешь, что это значит» [16, 2].

Осенью сорок шестого в лагере вновь фабриковались дела.
Гехт отказался доносить на соседей по бараку. «Вскоре «„кум” начал расправу с теми, кто не согласился дать <…> показания. Среди рассердивших “кума” зеков оказался и Семен Гехт. <…> выдернутых ночью этапников грузили на покрытые брезентом машины. Гехт сидел скорчившись, нахохлившийся, печальный» [26, 8]. После относительно спокойной жизни он попал в лагеря Коми АССР.

После освобождения жил в Подмосковье, зарабатывал переводами якутских поэтов (в компании с А. Ахматовой и А. Тарковским) [22, 128, 258, 259, 261].

В 1955 г. был реабилитирован, и жизнь, казалось бы, налаживается. Гехт много ездит по стране, печатается в журналах, выходят его книги. Но друзья замечают другое. «Гехт и в самом деле довольно печален, хотя и слыл прежде записным застольным весельчаком, что ли... Если не весельчаком – болтуном. Его известное происшествие [слов «арест» и «лагерь» Бондарин избегает даже в 1961 – Е. Я.] поломало больше, чем других, он очень постарел» [3, 2]. Надо отметить, что после освобождения Гехт, в отличие от Бондарина, который еще на поселении начал вести дневник и потом писал «в стол» лагерные «Капкаринские записки», вычеркнул эти годы из памяти и ни словом не упомянул о них ни в одном из написанных после 1955 года рассказов или очерков, даже написанных явно по лагерным воспоминаниям.

В 1963, после почти полугода тяжелой болезни, Гехт умер. Но и после смерти над ним витала тень столь презираемых им «лжецов и лакировщиков». Из текста некролога, написанного его друзьями, убрана фраза «…уже будучи известным писателем, стал жертвой навета, – он изучил профессию лесоруба, был разносчиком молока в детских яслях, сторожем в парке» [24, 1].

Откровенно смог сказать об этом лишь К. Паустовский.

«Есть люди, без которых невозможна настоящая литература. Независимо от того, много или мало они написали, они являются писателями по самой своей сути, по составу крови, по огромной заинтересованности окружающим, по общительности, по образности мысли. У таких людей жизнь связана с писательством непрерывно и навсегда.

Таким человеком и писателем был Гехт.

Он был воплощением человеческого достоинства и доброты. Эти его качества очень действовали на окружающих и невольно сообщались им.

В годы культа личности судьба его не помиловала. Он много выстрадал, и смерть его была ускорена перенесенными страданиями.

Он долго боролся за жизнь. Спасти его не удалось. Будем же беречь память о нем, благодарную и светлую память о нашем общем милом друге» [18].

Эти слова – лучшая оценка Гехта-писателя и Гехта-человека, одного из тех, кто был «челом века своего».


Анотація

Стаття присвячена розгляду двох повіcтей С. Гехта. «Поучительная история» змальовує поширення чуток та засуджує байдужість зовні порядних людей до долі обмовлених. «Вместе» вперше в історії радянської літератури подає картину механізму фабрикації справ у НКВС. Наводяться витяги з допитів автора 1944 р. стосовно цих творів.


Литература

1. Бондарин С. Капкаринские записки (Фрагменты). 1948–1953 гг. // «Дом князя Гагарина…»: Сб. статей и публ. / Одесский государственный литературный музей. Вып. 1. – Одесса, 1997.

2. Бондарин С. Парус плаваний и воспоминаний. – М., 1971.

3. Бондарин С. Письмо Т. Стах от 20 мая 1961 [из Москвы в Киев]. – Одесский литературный музей ( далее ОЛМ), НВ-1649/1.

4. Вайнштейн М. В ожидании Мессии // Гехт С. Простой рассказ о мертвецах и другие произведения. – Иерусалим, 1983.

5. Гехт С. Вместе// Литературный современнк. – Л., 1941. – № 1.

6. Гехт С. Избранное// Сост., вступ. Ст., коммент. А. Яворская. – Одесса, Optimum, 2010.

7. Гехт С. «Наперсника мы ищем…» // Наши достижения. – М., 1936. – № 5.

8. Гехт С. Поучительная история / Рис. Л. Голованова. – М.-Л.: Дет. лит., 1939.

9. Казак В. Лексикон русской литературы ХХ века. – М., 1996.

10. Краткая еврейская энциклопедия. – Т. 2. – Иерусалим, 1982. (Ошибочно указана дата ареста – «в конце 1940-х гг.».

11. Краткая литературная энциклопедия. – Т. 2. – М., 1964.

12. Левин Ф. Счастье выполненного долга // Знамя. – 1963. – № 10. – С. 221.

13. Малинова Г. Из-под завесы тайны. – Одесса, 2002.

14. Миндлин Э. Необыкновенные собеседники. – М., 1968.

15. Мисюк А. Один из семи // Шомрей шабос. – Одесса, 2003. – 28 февр., № 24 (414); 7 марта 2003, № 25 (415).

16. Олендер С. Письмо А. Борисову из Москвы в Одессу от 6 февраля 1946. – Собрание С. З. Лущика.

17. Паустовский К. «Поучительная история» // Лит. газета. – М., 1939. – 15 июня, № 35.

18. Паустовский К. Семен Гехт (некролог). // Лит. газета. – 13 июня 1963.

19. Паустовский К. Участникам конференции «Литературная Одесса 20-х годов» // Лит. газета. –1982. – 9 июня, № 23. – С. 5.

20. Петряева Е. И. С. Гехт на страницах одесской прессы 20-х годов // Литературная Одесса 20-х годов: Тезисы межвузовской научной конференции. Ноябрь 1964. – Одесса, 1964.

21. Поварцов С. Подготовительные материалы для жизнеописания Бабеля Исаака Эммануиловича // Вопросы литературы. – М., 2001. – № 2. – С. 204.

22. Поэзия Советской Якутии. – М., 1955.

23. Российская советская еврейская энциклопедия. – Т. 1. – М., 1994. (Ошибочно указаны дата и причина ареста — «в конце 1940-х гг. в период борьбы с космополитизмом», дата освобождения – 1956).

24. «Умер Семен Григорьевич Гехт…». Машинопись некролога. – ОЛМ, НВ-3269. (Текст был подписан Н. Асеевым, К. Паустовским, В. Гроссманом,

^ Р. Фраерманом, С. Бондариным, Н. Чуковским, С. Липкиным, Э. Миндлиным,

Р. Мораном, Б. Слуцким, опубликован в «Литературной газете» 13 июня 1963 без упоминания фамилий, за подписью президиума правления Московской писательской организации Союза писателей РСФСР).

25. Фадеев А. «Семен Гехт. “Вместе”» // Собр. соч. в 5-ти томах. – Т. 5. – М., 1961.

26. Шерешевский Л. Мои литературные институты, или Пять силуэтов за колючей проволокой // Книжное обозрение. – 3 февраля 1989, № 5 (1183).

27. Штейнберг А. К верховьям. – М., 1997. – С. 342.

28. Шульман Э. Опасность или поучительная история. Из архива ФСБ. По материалам одного следственного дела. Тексты и комментарии // Вопросы литературы. – М., 2006. – март-апр. Цит. по: Гехт С. Избранное, 2010.

29. Яворская А. Веселый грустный человек… и Генриетта // Мигдаль. – Одесса, 2003 – № 11–12. – С. 36-41.

30. Яворская А. Материалы к биографии Семена Гехта. Письма Семена Гехта в фондах ОЛМ // Дом князя Гагарина: Сб. ст. и публ. – Вып. 3. – Одесса, 2004. –Ч. 2.

31. Яворская А. Семен Гехт – ученик Бабеля // Одесса и еврейская цивилизация: Сб. материалов III междунар. науч. конф. – Одесса, 2005.

Схожі:

Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) iconСопротивление крестьянства советскому режиму: 1920–1930-е годы
Архиве Министерства Внутренних Дел Молдавской сср и Службы Информации и Безопасности, касающихся 1937-1938 гг. [3]. И еще один сборник...
Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) icon«большой террор» в украине (1936–1938 годы) с конца 1980-х гг тема «большого террора»
По отношению к советскому периоду истории Украины многие профессиональные историки не избежали соблазна публиковать новые «сенсационные...
Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) iconЧто нельзя говорить человеку, охваченному негативными эмоциями
Механизм, помогающий нам почувствовать опасность и предпринять решительные действия в экстремальной ситуации, начинает давать сбои...
Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) iconІІ. Визначні результати фундаментальних досліджень у галузі природничих, суспільних і гуманітарних наук, зокрема наукові досягнення світового рівня
Суспільні трансформації в Західній Україні у 1939–1941 рр. (номер держреєстрації 0110U000026), науковий керівник – Кучерепа Микола...
Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) iconВплив постаті л. П. Берія на початок розгортання процесу перегляду справ репресованих в українській рср в 1939-1941 роках
При цьому їх масштаби завжди визначалися керівниками більшовицької партії. Так звану «берієвську відлигу» також потрібно сприймати...
Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) iconТема № Украина в условиях коммунистического тоталитаризма (1920 – 1939 гг.). Украина в годы второй мировой войны (1939 – 1945 гг.). Украина в послевоенный период (40 – 80-е гг.)
Советская индустриализация Украины, насильственная коллективизация и ее последствия. Голодомор 1932 – 1933 гг
Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) iconУдк 929 А. И. Амонс Киев, Украина печати из быковнянских захоронений
Уже не шепотом, а открыто люди стали говорить о том, что в 1937-1938 годах сотрудники органов нквд усср проводили на Украине массовые...
Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) iconУдк 9: 2+32 (34. 09) И. И. Осипова Международное общество «Мемориал»
Жозеф Зефирен Солье и послушник Давид Майян. В апреле 1918 года вместе с большей частью французских и бельгийских рабочих отец Солье...
Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) iconИстория зарубежной литературы 17 -18 вв. 3 курс (А,Б) Преподаватель: Царёва В. П. Вопросы для первого модульного контроля по курсу «История зарубежной литературы 17- 18 вв.»
Эпическая поэма 17 века: Джон Мильтон «Потерянный рай» (предшественники, история создания текста, проблематика, темы, композиции,...
Общественное настроение и механизм фабрикации дел в 1936–1938 годах в повестях с. Гехта «поучительная история (1939)» и «вместе (опасность)» (1941) iconСписок работающих ветеранов Великой Отечественной войны 1941-1945 гг
Работающих ветеранов Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Донецкого национального медицинского университета им. М. Горького
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи