Достоевский и отцеубийство icon

Достоевский и отцеубийство




Скачати 237.43 Kb.
НазваДостоевский и отцеубийство
Дата05.06.2013
Розмір237.43 Kb.
ТипДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд Зигмунд/Freid-Rat 1.doc
3. /Фрейд Зигмунд/Kon (2) Френйд Я и Оно.doc
4. /Фрейд Зигмунд/Kon Френйд Я и Оно.doc
5. /Фрейд Зигмунд/Leonardo.doc
6. /Фрейд Зигмунд/~$ Бессознательное.doc
7. /Фрейд Зигмунд/~$ Массовая психология и анализ человеческого Я.doc
8. /Фрейд Зигмунд/Алфавитка книг ФРЕЙДА .doc
9. /Фрейд Зигмунд/Влечения и их судьба - Фрейд.doc
10. /Фрейд Зигмунд/Глава 16 в книге 4 из ПЕРЕНОС.doc
11. /Фрейд Зигмунд/Глава 17 из третьей книги Метапсихология.doc
12. /Фрейд Зигмунд/Глава 4 Основные принципы манипуляции сознания.doc
13. /Фрейд Зигмунд/З. Фрейд - Толкование сновидений.doc
14. /Фрейд Зигмунд/З. Фрейд - Три статьи по теории сексуальности.doc
15. /Фрейд Зигмунд/З. Фрейд Бессознательное.doc
16. /Фрейд Зигмунд/З.Фрейд Недовольство культурой 11.doc
17. /Фрейд Зигмунд/З.Фрейд Недовольство культурой.doc
18. /Фрейд Зигмунд/З.Фрейд По ту сторону принципа удовольствия.doc
19. /Фрейд Зигмунд/З.Фрейд-Влечения и их судьба.doc
20. /Фрейд Зигмунд/ЗФ - Человек Моисей и монотеистическая религия.doc
21. /Фрейд Зигмунд/ЗФ 1.doc
22. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Bessozn.doc
23. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Leonardo.doc
24. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Анализ конечный и бесконечный.pdf
25. /Фрейд Зигмунд/ЗФ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ 1.doc
26. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Бессознательное.doc
27. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Будущее одной иллюзии.doc
28. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Будущее одной иллюзии.pdf
29. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Введение в ПА лекции.pdf
30. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Введение в психоанализ Лекции 1 - 15.doc
31. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Введение в психоанализ Лекции 16 - 28.doc
32. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Введение в психоанализ Лекции 29 - 35.doc
33. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Введение в психологию.doc
34. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Влечения и их судьба 1.doc
35. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Влечения и их судьба.doc
36. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Вытеснение.doc
37. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Гипноз .doc
38. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Гипноз 1.doc
39. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Дискуссия с посторонним.doc
40. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Достоевский и отцеубийство.doc
41. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Достоевский.doc
42. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Женственность.doc
43. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Заметки о случае обессивного невроза от СИ.doc
44. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Заметки о случае обессивного невроза.doc
45. /Фрейд Зигмунд/ЗФ История болезни Анны О.doc
46. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Йозеф Брейер никролог.doc
47. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ..doc
48. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Массовая психология 1.doc
49. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Массовая психология и анализ человеческого Я.doc
50. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Массовая психология.doc
51. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Метапсихологическое дополнение к учению о сновидениях.doc
52. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Механизм навязчивых идей и фобий.doc
53. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Мы и смерть.doc
54. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Мы и смерть.pdf
55. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Недовольство культурой.doc
56. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Недовольство культурой.pdf
57. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Некоторые замечания относительно понятия БСЗ в ПА.doc
58. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Несколько замечаний по повобу понятия БСЗ.doc
59. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Неудовольство культурой.doc
60. /Фрейд Зигмунд/ЗФ О ПРЕВРАЩЕНИИ ВЛЕЧЕНИЙ В ОСОБЕННОСТИ АНАЛЬНОЙ ЭРОТИКИ.doc
61. /Фрейд Зигмунд/ЗФ О параное 111.doc
62. /Фрейд Зигмунд/ЗФ О преврацении влечений в особенности анальной эротики.doc
63. /Фрейд Зигмунд/ЗФ О сновидении.doc
64. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ОЧЕРК ИСТОРИИ ПСИХОАНАЛИЗА 2.doc
65. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Об унижении любовной жизни.doc
66. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Остроумие и его отношение к бессознательному.doc
67. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Очерк истории ПА.doc
68. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Очерк истории психоанализа.doc
69. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Очерки об истерии.doc
70. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ПА религия культура.pdf
71. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ПОЛОЖЕНИЯ О ДВУХ ПРИНЦИПАХ ПСИХИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ .doc
72. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ППОЖ Забывание иностранных слов .doc
73. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Печаль и меланхолия 1.doc
74. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Печаль и миланхолия.doc
75. /Фрейд Зигмунд/ЗФ По ту сторону принципа Удовольствия.doc
76. /Фрейд Зигмунд/ЗФ По ту сторону принципа наслаждения.pdf
77. /Фрейд Зигмунд/ЗФ По ту сторону удовольствия.doc
78. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Положение о 2 принципах психической деятельности.doc
79. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Представление о мотивах и личности в ПА.doc
80. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Психология масс и анализ человеческого Я.doc
81. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Психопатология обыденной жизни.doc
82. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Разделение психической лекции Л 31.doc
83. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Ребенка бьют ......doc
84. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Ребенка бьют к вопросу о происхождении сексуальных извращ.doc
85. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Сексуальная жизнь человека.doc
86. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Сознание и бессознательное.doc
87. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Сочинен Строки биогр О снов Псих масс и анал чел Я.pdf
88. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Сочинения Строки биографии.doc
89. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Строки биографии.doc
90. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ТРУДНОСТЬ НА ПУТИ ПСИХОАНАЛИЗА.doc
91. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Табу девственности.doc
92. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Теория личности.doc
93. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Толкование сновидений.doc
94. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Три статьи по теории сексуальности.doc
95. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Трудности на пути ПА.doc
96. /Фрейд Зигмунд/ЗФ УС Представлени о мотивах и личности в ПА.doc
97. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Человек Моисей и монотеистическая религия.pdf
98. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Этот человек Моисей.doc
99. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Этюды об истерии предисловия.doc
100. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Я и Оно.doc
101. /Фрейд Зигмунд/ЗФ.doc
102. /Фрейд Зигмунд/Заметки о контрпереносе.doc
103. /Фрейд Зигмунд/Зигмунд Фрейд Введение в психологию.doc
104. /Фрейд Зигмунд/Оккупация Метапсихология.doc
105. /Фрейд Зигмунд/Печаль и меланхолия.doc
106. /Фрейд Зигмунд/Список Фобий и извращений.doc
107. /Фрейд Зигмунд/Фрейд БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ.doc
108. /Фрейд Зигмунд/Фрейд ДОСТОЕВСКИЙ И ОТЦЕУБИЙСТВО.doc
109. /Фрейд Зигмунд/Фрейд ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ..doc
110. /Фрейд Зигмунд/Фрейд ПСИХОЛОГИЯ МАСС И АНАЛИЗ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО Я.doc
111. /Фрейд Зигмунд/Фрейд Я и Оно.doc
112. /Фрейд Зигмунд/Фрейд- Человек Моисей и монотеизм.doc
Преследование касается не только моего способа мышлейй ния, но и моей расы, я с рядом друзей покинул город, • бывший мне с раннего детства и на протяжении 78 лей отечеством
Сознание и бессознательное
Психология масс и анализ человеческого я*
З. Фрейд «Леонардо да Винчи. Воспоминания детства» из кн. З. Фрейд «Психоаналитические этюды»
Достоевский и отцеубийство
З. Фрейд «Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа». «Алетейя» спб. 1998г
Список различных фобий и извращений
Печаль и меланхолия
Оккупация (пленённость, захваченность объектом)
Зигмунд Фрейд. Введение в психологию
З. Фрейд Заметки о контрпереносе
Этюды об истерии
Зигмунд Фрейд Сборник произведений
Отчет о начале лечения, данный Фрейдом, и дальнейшее его обсуждение в Венском Психоаналитическом обществе, заняли два вечера 30 октября и 6 ноября
З. Фрейд Этот человек Моисей
Уильям С. Буллит, Зигмунд Фрейд представления о мотивах и личности в психоанализе
Остров доброты татьяны бонне
Три статьи по теории сексуальности © Издательство «Алетейя» (г. Спб), 1998 г
Толкование сновидений Зигмунд Фрейд Из книги «Толкование сноведений», сборник произведений, Эксмо-Пресс 2000
З. Фрейд: теория личности
З. Фрейд табу девственности
З. Фрейд трудность на пути психоанализа
Строки биографии строки биографии
Строки биографии психология масс и анализ человеческого "Я"
Сознание и бессознательное См.: Фрейд З. Я и оно
З. Фрейд сексуальная жизнь человека* [1]
Зигмунд Фрейд. "Ребенка бьют": к вопросу о происхождении сексуальных извращений
Зигмунд Фрейд. "Ребенка бьют": к вопросу о происхождении сексуальных извращений
Лекции по психоанализу. М., С. 334-349. Зигмунд фрейд разделение психической личности (тридцать первая лекция)
З. Фрейд Психопатология обыденной жизни
З. Фрейд Психология масс и анализ человеческого Я
Уильям С. Буллит, Зигмунд Фрейд представления о мотивах и личности в психоанализе
Зигмунд фрейд
З. Фрейд По ту сторону удовольствия
По ту сторону принципа удовольствия
З. Фрейд Печаль и меланхолия
Печаль и меланхолия
З. Фрейд забывание иностранных слов
З. Фрейд положения о двух принципах психической деятельности
Этюды об истерии
Очерк истории психоанализа Зигмунд Фрейд Из книги «Толкование сноведений», сборник произведений, Эксмо-Пресс 2000 Не следует удивляться субъективному характеру предлагаемого «Очерка истории психоаналитического движения»
Зигмунд фрейд очерк истории психоанализа не следует удивляться субъективному характеру предлагаемого «Очерка истории психоаналитического движения»
З. Фрейд об унижении любовной жизни
З. Фрейд Остроумие и его отношение к бессознательному
З. Фрейд очерк истории психоанализа не следует удивляться субъективному характеру предлагаемого «Очерка истории психоаналитического движения»
Остров доброты татьяны бонне
Зигмунд Фрейд о сновидении
От редактора статьи
Ii томе «Kleiner Schriften zur Neurosenlehre». О превращении влечений
З. Фрейд недовольство культурой
Остров доброты татьяны бонне
З. Фрейд Некоторые замечания относительно понятия бесознательного в психоанализе
Невозможно отрешиться от мысли, что обычно люди меряют все ложной мерой: они
З. Фрейд мы и смерть
Остров доброты татьяны бонне
Механизм навязчивых идей и фобий
З. Фрейд Массовая психология
Книга З. Фрейд "Массовая психология и анализ человеческого "Я"
З. Фрейд Массовая психология
З. Фрейд «Леонардо да Винчи. Воспоминания детства» из кн. З. Фрейд «Психоаналитические этюды»
З. Фрейд Йозеф Брейер
Ii. Случай I. Истории болезней (Бройер и Фрейд) Фройлен Анн О. (Бройер)
З. Фрейд Заметки о случае обессивного невроза
Отчет о начале лечения, данный Фрейдом, и дальнейшее его обсуждение в Венском Психоаналитическом обществе, заняли два вечера 30 октября и 6 ноября
З. Фрейд женственность*
Достоевский и отцеубийство
Фрейд З. Достоевский и отцеубийство
З. Фрейд Дискуссия с Посторонним
Статья из первого издания «Терапевтического лексикона практикующего врача», изданного доктором Антоном Бумом в 1891 году
Статья из первого издания «Терапевтического лексикона практикующего врача», изданного доктором Антоном Бумом в 1891 году
Остров доброты татьяны бонне
Остров доброты татьяны бонне
З. Фрейд влечения и их судьба
Введение в психологию
З. Фрейд введение в психоанализ
З. Фрейд введение в психоанализ
З. Фрейд введение в психоанализ
З. фрейд будущее одной иллюзии
Остров доброты татьяны бонне
З. Фрейд бессознательное
Что же это было, что мешало современникам понять личность Леонардо
Бессознательное
Примечание издателя
З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия
Влечения и их судьба
З. Фрейд «По ту сторону принципа удовольствия» из кн. ЗюФрейд «Я и Оно» М.: Зао изд-во эксмо-пресс; Харьков: Изд-во «Фолио», 1998 г. Стр. 711- 768
З. фрейд строки биографии
З. фрейд строки биографии
З. Фрейд «Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа». «Алетейя» спб. 1998г
Три статьи по теории сексуальности © Издательство «Алетейя» (г. Спб), 1998 г
Толкование сновидений Зигмунд Фрейд Из книги «Толкование сноведений», сборник произведений, Эксмо-Пресс 2000
Основные доктрины манипуляции сознанием § Технология манипуляции как закрытое знание
Из третьей книги "Метапсихология", входящей в цикл "
Определение
Название книг и статей
Влечения и их судьба
Сознание и бессознательное
Что же это было, что мешало современникам понять личность Леонардо
Сознание и бессознательное
Примечание издателя
3игмунд фрейд

ДОСТОЕВСКИЙ И ОТЦЕУБИЙСТВО

Многогранную личность Достоевского можно рассматривать с четы­рех сторон: как писателя, как невротика, как мыслителя-этика и как грешника. Как же разобраться в этой невольно смущающей нас слож­ности?

Наименее спорен он как писатель, место его в одном ряду с Шекспи­ром. «Братья Карамазовы» — величайший роман из всех, когда-либо на­писанных, а «Легенда о Великом Инквизиторе» — одно из высочайших достижений мировой литературы, переоценить которое невозможно. К сожалению, перед проблемой писательского творчества психоана­лиз должен сложить оружие.

Достоевский скорее всего уязвим как моралист. Представляя его человеком высоконравственным на том основании, что только тот до­стигает высшего нравственного совершенства, кто прошел через глу­бочайшие бездны греховности, мы игнорируем одно соображение. Ведь нравственным является человек, реагирующий уже на внутренне испытываемое искушение, при этом ему не поддаваясь. Кто же попе­ременно то грешит, то, раскаиваясь, ставит себе высокие нравствен­ные цели, — того легко упрекнуть в том, что он слишком удобно для себя строит свою жизнь. Он не исполняет основного принципа нрав­ственности — необходимости отречения, в то время как нравственный образ жизни — в практических интересах всего человечества. Этим он напоминает варваров эпохи переселения народов, варваров, убивавших и затем каявшихся в этом, — так что покаяние становилось техническим приемом, расчищавшим путь к новым убийствам. Так же поступал Иван Грозный; эта сделка с совестью — характерная русская черта. Достаточ­но бесславен и конечный итог нравственной борьбы Достоевского. После исступленной борьбы во имя примирения притязаний первичных позы­вов индивида с требованиями человеческого общества он вынужденно регрессирует к подчинению мирскому и духовному авторитету — к по­клонению царю и христианскому Богу, к русскому мелкодушному наци­онализму, к чему менее значительные умы пришли с гораздо меньшими усилиями, чем он. В этом слабое место большой личности. Достоевский упустил возможность стать учителем и освободителем человечества и присоединился к тюремщикам; культура будущего немногим будет ему обязана. В этом, по всей вероятности, проявился его невроз, из-за которого он и был осужден на такую неудачу. По мощи постижения и силе любви к людям ему был открыт другой — апостольский — путь служения.

Нам представляется отталкивающим рассмотрение Достоевского в качестве грешника или преступника, но это отталкивание не должно основываться на обывательской оценке преступника. Выявить подлин­ную мотивацию преступления недолго: для преступника существенны

301

две черты — безграничное себялюбие и сильная деструктивная склон­ность; общим для обеих черт и предпосылкой для их проявлений яв­ляется безлюбовность, нехватка эмоционально-оценочного отношения к человеку. Тут сразу вспоминаешь противоположное этому у Досто­евского — его большую потребность в любви и его огромную способ­ность любить, проявившуюся в его сверхдоброте и позволявшую ему любить и помогать там, где он имел бы право ненавидеть и мстить — например, по отношению к его первой жене и ее любовнику. Но тогда возникает вопрос: откуда приходит соблазн причисления Достоевского к преступникам? Ответ: из-за выбора его сюжетов, это преимущест­венно насильники, убийцы, эгоцентрические характеры, что свиде­тельствует о существовании таких склонностей в его внутреннем ми­ре, а также из-за некоторых фактов его жизни — страсти его к азартным играм, может быть, сексуального растления незрелой девочки («Испо­ведь»)*). Это противоречие разрешается следующим образом: сильная деструктивная устремленность Достоевского, которая могла бы сделать его преступником, была в его жизни направлена главным образом на са­мого себя (внутрь — вместо того, чтобы изнутри) и, таким образом, вы­разилась в мазохизме и чувстве вины. Все-таки в его личности немало и садистских черт, выявляющихся в его раздражительности, мучительстве, нетерпимости, даже по отношению к любимым людям, а также в его ма­нере обращения с читателем; итак, в мелочах он — садист вовне, в важ­ном — садист по отношению к самому себе, следовательно, мазохист, и это мягчайший, добродушнейший, всегда готовый помочь человек.

В сложной личности Достоевского мы выделили три фактора — один количественный и два качественных. Его чрезвычайно повышенную аф-фективность, его устремленность к перверсии, которая должна была привести его к садо-мазохизму или сделать преступником; и его непод­дающееся анализу творческое дарование. Такое сочетание вполне могло бы существовать и без невроза: ведь бывают же стопроцентные мазохи­сты — без наличия неврозов. По соотношению сил — притязаний пер­вичных позывов и противоборствующих им торможений (присоединяя сюда возможности сублимации) — Достоевского все еще можно было бы отнести к разряду «импульсивных характеров». Но положение вещей за­темняется наличием невроза; необязательного, как было сказано, при данных обстоятельствах, но все же возникающего тем скорее, чем на­сыщеннее осложнение, подлежащее со стороны человеческого «Я» преодолению. Невроз — это только знак того, что «Я» такой синтез не удался, что оно при этой попытке поплатилось своим единством.

В чем же, в строгом смысле, проявляется невроз? Достоевский на­зывал себя сам — и другие также считали его — эпилептиком, на том основании, что он был подвержен тяжелым припадкам, сопровождав-

*) См. дискуссию об этом в «Der unbekannte Dostojewski» 1926. — Стефан Цвейг: Он не останавливался перед преградами мещанской морали, и никому точно неизве­стно, насколько он в своей жизни преступил границы права, в какой степени пре­ступные инстинкты его героев воплотились у него самого в действие («Три мастера», 1920). О тесной связи между образами Достоевского и его собственными пережива­ниями смотри замечания Рене Фюлёп-Миллера во введении к «Достоевскому за ру­леткой». 1925, замечания, основанные на показаниях Николая Страхова.

302

шимся потерей сознания, судорогами и последующим упадочным на­строением. Весьма вероятно, что эта так называемая эпилепсия была лишь симптомом его невроза, который в таком случае следует опреде­лить как истероэпилепсию, т. е. как тяжелую истерию. Утверждать это с полной уверенностью нельзя по двум причинам: во-первых, по­тому что даты анамнезических припадков так называемой эпилепсии Достоевского недостаточны и ненадежны, а во-вторых, потому что по­нимание связанных с эпилептоидными припадками болезненных со­стояний остается неясным.

Перейдем ко второму пункту. Излишне повторять всю патологию эпилепсии — это не привело бы ни к чему окончательному, — но одно можно сказать: снова и снова присутствует, как кажущееся клиническое целое, извечный morbus sacer, страшная болезнь со своими не поддаю­щимися учету, на первый взгляд неспровоцированными, судорожными припадками, изменением характера в сторону раздражительности и аг­рессивности и с прогрессирующим снижением всех видов духовной дея­тельности. Однако эта картина, с какой бы стороны мы ее ни рассматри­вали, расплывается в нечто неопределенное. Припадки, проявляющиеся резко, с прикусыванием языка и мочеиспусканием, усиливающиеся до опасного для жизни status epilepticus, приводящего к тяжкому самокале-чению, могут все же в некоторых случаях не достигать такой силы, ос­лабляясь до кратких состояний помутнение сознания, до быстро прохо­дящих головокружений, и могут также сменяться краткими периодами, когда больной совершает чуждые его природе поступки, как бы находясь во власти бессознательного. Обуславливаясь, в общем, как бы странно это ни казалось, чисто телесными причинами, эти состояния могут пер­воначально возникать по причинам чисто душевным (испуг) или могут в дальнейшем находиться в зависимости от душевных волнений. Как ни характерно для огромного большинства случаев интеллектуальное сни­жение, но известен, по крайней мере, один случай, когда этот недуг не нарушил высшей интеллектуальной деятельности (Гельмгольц). (Другие случаи, в отношении которых утверждалось то же самое, ненадежны или подлежат сомнению, как и случай самого Достоевского). Лица, страдаю­щие эпилепсией, могут производить впечатление тупости, недоразвито­сти, так как эта болезнь часто сопряжена с ярко выраженным идиотизмом и крупнейшими мозговыми дефектами, не являясь, конечно, обязатель­ной составной частью картины болезни; но эти припадки со всеми свои­ми видоизменениями бывают и у других лиц, у лиц с полным душевным развитием и скорее со сверхобычной, в большинстве случаев недостаточ­но управляемой ими эффективностью. Неудивительно, что при таких обстоятельствах невозможно установить характер клинического аффекта «эпилепсии». То, что проявляется в однородности указанных симптомов, требует, по-видимому, функционального понимания: как если бы меха­низм анормального высвобождения первичных позывов был подготовлен органически, механизм, который используется при наличии весьма разных условий — как при нарушении мозговой деятельности при тяжком заболе­вании тканей или токсическом заболевании, так и при недостаточном кон­троле душевной экономии (энергетики), кризисном функционировании ду-

303

шевной энергии. За этим разделением на два вида мы чувствуем иден­тичность механизма, лежащего в основе высвобождения первичных позывов. Этот механизм недалек и от сексуальных процессов, порож­даемых в своей основе токсически; уже древнейшие врачи называли коитус малой эпилепсией и видели в половом акте смягчение и адап­тацию высвобождения эпилептического отвода раздражения.

«Эпилептическая реакция», как можно назвать все это вместе взя­тое, несомненно, также поступает и в распоряжение невроза, сущ­ность которого в том, чтобы ликвидировать соматически массы раз­дражения, с которыми невроз не может справиться психически. Эпилептический припадок становится, таким образом, симптомом исте­рии и ею адаптируется и видоизменяется, подобно тому как это происхо­дит при нормальном течении сексуального процесса. Таким образом, мы с полным правом различаем органическую и «аффективную» эпилепсию. Практическое значение этого следующее: страдающий первой — пора­жен болезнью мозга, страдающий второй — невротик. В первом случае душевная жизнь подвержена нарушению извне, во втором случае нару­шение является выражением самой душевной жизни.

Весьма вероятно, что эпилепсия Достоевского относится ко второ­му виду. Точно доказать это нельзя, так как в таком случае нужно бы­ло бы включить в целокупность его душевной жизни начало припад­ков и последующие видоизменения этих припадков, а для этого у нас недостаточно данных. Описания самих припадков ничего не дают, сведения о соотношениях между припадками и переживаниями непол­ны и часто противоречивы. Всего вероятнее предположение, что при­падки начались у Достоевского уже в детстве, что они вначале харак­теризовались более слабыми симптомами и только после потрясшего его переживания на восемнадцатом году жизни — убийства отца — приняли форму эпилепсии*). Было бы весьма уместно, если бы оправ­далось то, что они полностью прекратились во время отбывания им каторги в Сибири, но этому противоречат другие указания**). Оче­видная связь между отцеубийством в «Братьях Карамазовых» и судьбой отца Достоевского бросилась в глаза не одному биографу Достоевского и послужила им указанием на «известное современное психологическое

*) Ср. здесь статью Рене Фюлёп-Миллера в «Wissen und Leben», 1924, Н. 19-20: «Dostojewskis Heilige Krankheit». Особый интерес вызывает сообщение, что в детстве писателя произошло «нечто ужасное, незабываемое и мучительное», на что указы­вают первые признаки его недуга (Суворин в статье в «Новом Времени», 1881, — цитата во введении к «Достоевскому за рулеткой», XLV). Далее, Орест Миллер в «Автобиографических произведениях Достоевского»: «О болезни Федора Михайло­вича имеются данные, относящиеся к его ранней юности и связывающие его болезнь с трагическим случаем в семейной жизни родителей Достоевского. Но, несмотря на то, что это было мне устно сообщено человеком весьма близким к Федору Михайло­вичу, я не могу решиться повторить сообщенное мне подробно и точно, так как я не имею никакого подтверждения этого слуха» (с. 140). Биографы и исследователи не­врозов не могут быть благодарны за эту излишнюю тактичность.

**) Большинство свидетельств, среди них и самого Достоевского, напротив, утвержда­ют, что болезнь приняла определенный эпилептический характер лишь во время сибирской каторги. К сожалению, имеются основания не доверять автобиографическим высказывани­ям невротиков. Опыт показывает, что их воспоминания склонны к фальсификации, на­правленной на то, чтобы разорвать неприятную причинную связь. Но все же кажется до­вольно определенным, что пребывание в сибирской тюрьме существенно изменило и состояние болезни Достоевского (см. «Dostojewskis Heilige Krankheit», S.I 186).

304

направление». Психоанализ, так как подразумевается именно он, склонен видеть в этом событии тягчайшую травму — ив реакции До­стоевского на это — ключевой пункт его невроза.

Если я начну обосновывать эту установку психоаналитически, опа­саюсь, что окажусь непонятным для всех тех, кому незнакомы учение и выражения психоанализа.

У нас (один) надежный исходный пункт. Нам известен смысл пер­вых припадков Достоевского в его юношеские годы — задолго до по­явления «эпилепсии». У этих припадков было подобие смерти, они вы­зывались страхом смерти и выражались в состоянии летаргического сна. Эта болезнь находила на него вначале когда он был еще мальчи­ком, как внезапная безотчетная подавленность; чувство, как он позже рассказывал своему другу Соловьеву, такое, как будто бы ему пред­стояло сейчас же умереть; и в самом деле наступало состояние совер­шенно подобное действительной смерти... Его брат Андрей рассказы­вал, что Федор уже в молодые годы, перед тем, как заснуть, оставлял записки, что боится ночью заснуть смертоподобным сном и прорит по­этому, чтобы его похоронили только через пять дней («Достоевский за рулеткой», введение, с. LX)

Нам известны смысл и намерение таких припадков смерти. Они оз­начают отождествление с умершим — человеком, который действи­тельно умер, или с человеком живым еще, но которому мы желаем смерти. Второй случай более значителен. Припадок в указанном слу­чае равноценен наказанию. Мы пожелали смерти другому, — теперь мы стали сами этим другим, и сами умерли. Тут психоаналитическое учение утверждает, что этот другой для мальчика обычно — отец, и именуемый истерией припадок является, таким образом, самонаказа­нием за пожелание смерти ненавистному отцу.

Отцеубийство, как известно, основное и изначальное преступление человечества и отдельного человека*). Во всяком случае, оно — глав­ный источник чувства вины, неизвестно, единственный ли; исследова­ниям не удалось еще установить душевное происхождение вины и по­требности искупления. Но отнюдь не существенно — единственный ли это источник. Психологическое положение сложно и нуждается в объ­яснениях. Отношение мальчика к отцу, как мы говорим, амбивалент­но. Помимо ненависти, из-за которой хотелось бы отца, как соперни­ка, устранить, существует обычно некоторая доля нежности к нему. Оба отношения сливаются в идентификацию с отцом, хотелось бы за­нять место отца, потому что он вызывает восхищение, хотелось бы быть, как он, и потому, что хочется его устранить. Все это наталкива­ется на крупное препятствие. В определенный момент ребенок начи­нает понимать, что попытка устранить отца, как соперника, встретила бы со стороны отца наказание через кастрацию. Из страха кастрации, т. е. в ^интересах сохранения своей мужественности, ребенок отказы­вается от желания обладать матерью и от устранения отца. Поскольку это желание остается в области бессознательного, оно является осно­вой для образования чувства вины. Нам кажется, что мы описали нор-

*) См. S. Freud. Totem und Tabu. (Ges. Werke, Bd. IX).

20 Зак. № 1 15

305

мальные процессы, обычную судьбу так называемого Эдипова комп­лекса; следует, однако, внести важное дополнение.

Возникают дальнейшие осложнения, если у ребенка сильнее развит конституциональный фактор, называемый нами бисексуальностью. Тогда, под угрозой потери мужественности через кастрацию, укрепля­ется тенденция уклониться в сторону женственности, более того, тен­денция поставить себя на место матери и перенять ее роль как объекта любви отца. Одна лишь боязнь кастрации делает эту развязку невоз­можной. Ребенок понимает, что он должен взять на себя и кастрирова­ние, если он хочет быть любимым отцом как женщина. Так обрекаются на вытеснение оба порыва: ненависть к отцу и влюбленность в отца. Из­вестная психологическая разница усматривается в том, что от ненависти к отцу отказываются вследствие страха перед внешней опасностью (ка­страцией). Влюбленность же в отца воспринимается как внутренняя опасность первичного позыва, которая, по сути своей, снова возвращает­ся к той же внешней опасности.

Страх перед отцом делает ненависть к отцу неприемлемой; кастрация ужасна, в качестве кары, так и цены любви. Из обоих факторов, вытес­няющих ненависть к отцу, первый, как непосредственный страх наказа­ния и кастрации, следует назвать нормальным, патогеническое усиление привносится, как кажется, лишь другим фактором — боязнью женствен­ной установки. Ярко выраженная бисексуальная склонность становится, таким образом, одним из условий или подтверждений невроза. Эту склон­ность, очевидно, следует признать и у Достоевского, и она (латентная го­мосексуальность) проявляется в дозволенном виде в том значении, какое имела в его жизни дружба с мужчинами, в его до странности нежном от­ношении к соперникам в любви и в его прекрасном понимании положе­ний, объяснимых лишь вытесненной гомосексуальностью, — на это ука­зывают многочисленные примеры из его произведений.

Сожалею, но ничего не могу изменить, если подробности о ненави­сти и любви к отцу и об их видоизменениях под влиянием угрозы ка­страции несведущему в психоанализе читателю покажутся безвкусны­ми и маловероятными. Предполагаю, что именно комплекс кастрации будет отклонен сильнее всего. Но смею уверить, что психоаналитиче­ский опыт ставит именно эти явления вне всякого сомнения и находит в них ключ к любому неврозу. Испытаем же его в случае так называ­емой эпилепсии нашего писателя. Но нашему сознанию так чужды те явления, во власти которых находится наша бессознательная психиче­ская жизнь! Указанным выше не исчерпываются в Эдиповом комплек­се последствия вытеснения ненависти к отцу. Новым является то, что, в конце концов, отождествление с отцом завоевывает в нашем «Я» по­стоянное место. Это отождествление воспринимается нашим «Я», но представляет собой в нем особую инстанцию, противостоящую ос­тальному содержанию нашего «Я». Мы называем тогда эту инстанцию нашим «Сверх-Я» и приписываем ей, наследнице родительского вли­яния, наиважнейшие функции.

Если отец был суров, насильствен, жесток, наше «Сверх-Я» перенимает от него эти качества, и в его отношении к «Я» снова возникает пассив-

306

ность, которой как раз надлежало бы быть вытесненной. «Сверх-Я» стало садистским, «Я» становится мазохистским, т. е. в основе своей — женственно-пассивным. В нашем «Я» возникает большая потребность в наказании, и «Я» отчасти отдает себя, как таковое, в распоряжение судь­бы, отчасти же находит удовлетворение в жестоком обращении с ним «Сверх-Я» (сознание вины). Каждая кара является ведь, в основе своей, кастрацией и, как таковая, — осуществлением изначального пассивного отношения к отцу. И судьба, в конце концов, — лишь дальнейшая проек­ция отца.

Нормальные явления, происходящие при формировании совести, должны походить на описанные здесь анормальные. Нам еще не уда­лось установить разграничения между ними. Замечается, что наиболь­шая роль здесь в конечном итоге приписывается пассивным элементам вытесненной женственности. И еще, как случайный фактор, имеет значение, является ли внушающий страх отец и в действительности особенно насильственным. Это относится к Достоевскому — факт его исключительного чувства вины, равно как и мазохистского образа жизни, мы сводим к его особенно ярко выраженному компоненту жен­ственности. Достоевского можно определить следующим образом: осо­бенно сильная бисексуальная предрасположенность и способность с особой силой защищаться от зависимости от чрезвычайно сурового от­ца. Этот характер бисексуальности мы добавляем к ранее узнанным ком­понентам его существа. Ранний симптом «припадков смерти» можно рас­сматривать как отождествление своего «Я» с с отцом, допущенное в качестве наказания со стороны «Сверх-Я». Ты захотел убить отца, дабы стать отцом самому. Теперь ты — отец, но отец мертвый: обычный ме­ханизм истерических симптомов. И к тому же: теперь тебя убивает отец. Для нашего «Я» симптом смерти является удовлетворением фантазии мужского желания и одновременно мазохистским удовлетворением; для нашего «Сверх-Я» — удовлетворением посредством наказания, т. е. са­дистским удовлетворением. Оба, «Я» и «Сверх-Я», играют роль отца и дальше. В общем, отношение между личностью и объектом отца, при со­хранении его содержания перешло в отношение между «Я» и «Сверх-Я», новая инсценировка на второй сцене. Такие инфантильные реакции Эди­пова комплекса могут заглохнуть, если действительность не дает им в дальнейшем пиши. Но характер отца остается тем же самым, более того, он ухудшается с годами, — таким образом, продолжает оставаться и нена­висть Достоевского к отцу, желание смерти этому злому отцу. Становится опасным, если такие вытесненные желания осуществляются на деле. Фан­тазия стала реальностью, все меры защиты теперь укрепляются. Припадки Достоевского принимают теперь эпилептический характер, — они все еще означают кару за отождествление с отцом. Но они стали теперь ужасны, как страшная смерть самого отца. Какое содержание, в особенности сексу­альное, они в дополнение к этому приобрели, угадать невозможно.

Одно примечательно: в ауре припадка переживается момент величай­шего блаженства, который, весьма вероятно, мог быть зафиксированием триумфа и освобождения при получении известия о смерти, после чего тотчас последовало тем более жестокое наказание. Такое чередование

20*

307

триумфа и скорби, пиршества и печали, мы видим и у братьев праор-ды, убивших отца, и находим его повторение в церемонии тотемиче-ской трапезы. Если правда, что Достоевский в Сибири не был подвер­жен припадкам, то это лишь подтверждает то, что его припадки были его карой. Он более в них не нуждался, когда был караем иным обра­зом, но доказать это невозможно. Скорее этой необходимостью в нака­зании для психической экономии Достоевского объясняется то, что он про­шел несломленным через эти годы бедствий и унижений. Осуждение Достоевского в качестве политического преступника было несправедли­вым, и он должен был это знать, но он принял это незаслуженное наказа­ние от батюшки-царя — как замену наказания, заслуженного им за свой грех по отношению к своему собственному отцу. Вместо самонаказания он дал себя наказать заместителю отца. Это дает нам некоторое представ­ление о психологическом оправдании наказаний, исходящих от общества. Это на самом деле так: многие из преступников жаждут наказания. Его тре­бует их «Сверх-Я», избавляя себя таким образом от самонаказания.

Тот, кто знает сложное и изменчивое значение истерических сим­птомов, поймет, что мы здесь не пытаемся добиться смысла припадков Достоевского во всей полноте*). Достаточно того, что можно предпо­ложить, что их первоначальная сущность осталась неизменной, не­смотря на все последующие наслоения. Можно сказать, что Достоев­ский так никогда и не освободился от угрызений совести в связи с намерением убить отца. Это лежащее на совести бремя определило так­же его отношение к двум другим сферам, покоящимся на отношении к отцу — к государственному авторитету и к вере в Бога. В первой он при­шел к полному подчинению батюшке-царю, однажды разыгравшему с ним комедию убийства в действительности, находившую столько раз от­ражение в его припадках. Здесь верх взяло покаяние. Больше свободы оставалось у него в области религиозной — по не допускающим сомне­ний сведениям он до последней минуты своей жизни все колебался меж­ду верой и безбожием. Его высокий ум не позволял ему не замечать те трудности осмысливания, к которым приводит вера. В индивидуальном повторении мирового исторического развития он надеялся в идеале Хри­ста найти выход и освобождение от грехов — и использовать свои собст­венные страдания, чтобы притязать на роль Христа. Если он, в конечном счете, не пришел к свободе и стал реакционером, то это объясняется тем, что общечеловеческая сыновняя вина, на которой строится религиозное чувство, достигла у него сверхиндивидуальной силы и не могла быть преодолена даже его высокой интеллектуальностью. Здесь нас, казалось бы, можно упрекнуть в том, что мы отказываемся от беспристрастности психоанализа и подвергаем Достоевского оценке, имеющей право на су­ществование лишь с пристрастной точки зрения определенного мировоз-

*) См. «Тотем и табу». Лучшие сведения о сущности и содержании своих при­падков дает сам Достоевский, когда сообщает своему другу Страхову, что его раз­дражительность и депрессия после эпилептического припадка объясняется тем, что он сам себе представляется преступником и не в силах освободиться от чувства, что он взял на себя неизвестную ему самому вину, совершил великий грех, его угнета­ющий («Dostojewskis Heilige Krankheit», S. 1188). В таких самообвинениях психоана­лиз усматривает частичное признание «психической реальности» и пытается довести эту неизвестную вину до сознания.

зрения. Консерватор стал бы на точку зрения Великого Инквизитора и оценивал бы Достоевского иначе. Упрек справедлив, для его смяг­чения можно лишь сказать, что решение Достоевского вызвано, оче­видно, затрудненностью его мышления вследствие невроза.

Едва ли простой случайностью можно объяснить, что три шедевра мировой литературы всех времен трактуют одну и ту же тему — тему отцеубийства: «Царь Эдип» Софокла, «Гамлет» Шекспира и «Братья Ка­рамазовы» Достоевского. Во всех трех раскрывается и мотив деяния, сек­суальное соперничество из-за женщины. Прямее всего, конечно, это представлено в драме, основанной на греческом сказании. Здесь деяние совершается еще самим героем. Но без смягчения и завуалирования по­этическая обработка невозможна. Откровенное признание в намерении убить отца, какого мы добиваемся при психоанализе, кажется неперено­симым без аналитической подготовки. В греческой драме необходимое смягчение при сохранении сущности мастерски достигается тем, что бес­сознательный мотив героя проецируется в действительность как чуждое ему принуждение, навязанное судьбой. Герой совершает деяние непред­намеренно и по всей видимости без влияния женщины, и все же это сте­чение обстоятельств принимается в расчет, так как он может завоевать царицу-мать только после повторения того же действия в отношении чу­довища, символизирующего отца. После того как обнаруживается и ог­лашается его вина, не делается никаких попыток снять ее с себя, взва­лить ее на принуждение со стороны судьбы; наоборот, вина признается — и как всецелая вина наказывается, что рассудку может показаться не­справедливым, но психологически абсолютно правильно. В английской драме это изображено более косвенно, поступок совершается не самим героем, а другим, для которого этот поступок не является отцеубийст­вом. Поэтому предосудительный мотив сексуального соперничества у женщины не нуждается в завуалировании. Равно и Эдипов комплекс героя мы видим как бы в отраженном свете, так как мы видим лишь то, какое действие производит на героя поступок другого. Он должен был бы за этот поступок отомстить, но странным образом не в силах это сделать. Мы знаем, что его расслабляет собственное чувство вины: в соответствии с характером невротических явлений происходит сдвиг, и чувство вины переходит в осознание своей неспособности выполнить это задание. Появляются признаки того, что герой воспринимает эту вину как сверхиндивидуальную. Он презирает других не менее, чем себя. «Если обходиться с каждым по заслугам, кто уйдет от порки?» В этом направлении роман русского писателя уходит на шаг дальше. И здесь убийство совершено другим человеком, однако человеком, свя­занным с убитым такими же сыновними отношениями, как и герой Дмитрий, у которого мотив сексуального соперничества откровенно признается, — совершено другим братом, которому, как интересно за­метить, Достоевский передал свою собственную болезнь, якобы эпи­лепсию, тем самым как бы желая сделать признание, что, мол, эпи­лептик, невротик во мне — отцеубийца. И вот, в речи защитника на суде — та же известная насмешка над психологией: она, мол, палка о двух концах. Завуалировано великолепно, так как стоит все это пере-

308

309

вернуть — и находишь глубочайшую сущность восприятия Достоев­ского. Заслуживает насмешки отнюдь не психология, а судебный про­цесс дознания. Совершенно безразлично, кто этот поступок совершил на самом деле, психология интересуется лишь тем, кто его в своем сердце желал и кто по его совершении его приветствовал, и поэтому вплоть до контрастной фигуры Алеши — все братья равно виновны: движимый первичными позывами искатель наслаждений, полный скепсиса циник и эпилептический преступник. В «Братьях Карамазо­вых» есть сцена, в высшей степени характерная для Достоевского. Из разговора с Дмитрием старец постигает, что Дмитрий носит в себе го­товность к отцеубийству, и бросается перед ним на колени. Это не мо­жет являться выражением восхищения, а должно означать, что святой отстраняет от себя искушение исполниться презрением к убийце или им погнушаться, и поэтому перед ним смиряется. Симпатия Достоев­ского к преступнику действительно безгранична, она далеко выходит за пределы сострадания, на которое несчастный имеет право, она на­поминает благоговение, с которым в древности относились к эпилеп­тику и душевнобольному. Преступник для него — почти спаситель, взявший на себя вину, которую в другом случае несли бы другие. Уби­вать больше не надо, после того, как он уже убил, но следует ему быть благодарным, иначе пришлось бы убивать самому. Это не одно лишь доброе сострадание, это отождествление на основании одинаковых импульсов к убийству, собственно говоря, лишь в минимальной степе­ни смещенный нарциссизм. Этическая ценность такой доброты этим не оспаривается. Может быть, это вообще механизм нашего доброго участия по отношению к другому человеку, особенно ясно проступаю­щий в чрезвычайном случае обремененного сознанием своей вины писа­теля. Нет сомнения, что эта симпатия по причине отождествления реши­тельно определила выбор материала Достоевского. Но сначала он, из эгоистических побуждений, выводил обыкновенного преступника, пол­итического и религиозного, прежде чем к концу своей жизни вернуться к первопреступнику, к отцеубийце, — и сделать в его лице свое поэтиче­ское признание.

Опубликование его посмертного наследия и дневников его жены ярко осветило один эпизод его жизни, то время, когда Достоевский в Германии был обуреваем игорной страстью («Достоевский за рулет­кой»). Явный припадок патологической страсти, который не поддается иной оценке ни с какой стороны. Не было недостатка в оправданиях этого странного и недостойного поведения. Чувство вины, как это не­редко бывает у невротиков, нашло конкретную замену в обремененно­сти долгами, и Достоевский мог отговариваться тем, что он при выигры­ше получил бы возможность вернуться в Россию, избежав заключения в тюрьму кредиторами. Но это был только предлог, Достоевский был до­статочно проницателен, чтобы это понять, и достаточно честен, чтобы в этом признаться. Он знал, что главным была игра сама по себе, le jeu pour le jeu*). Все подробности его обусловленного первичными позыва-

*) «Главное — это сама игра», — писал он в одном из своих писем. «Клянусь вам, дело совсем не в жадности, хотя я, конечно, прежде всего нуждаюсь в деньгах».

ми безрассудного поведения служат тому доказательством, — и еще кое-чему иному. Он не успокаивался, пока не терял всего. Игра была для него также средством самонаказания. Несчетное количество раз давал он молодой жене слово или честное слово больше не играть или не играть в этот день, и он нарушал это слово, как она рассказывает, почти всегда. Если он своими проигрышами доводил себя и ее до крайне бедственного положения, это служило для него еще одним патологиче­ским удовлетворением. Он мог перед нею поносить и унижать себя, про­сить ее презирать его, раскаиваться в том, что она вышла замуж за него, старого грешника, — и после всей этой разгрузки совести на следующий день игра начиналась снова. И молодая жена привыкла к этому циклу, так как заметила, что то, от чего в действительности только и можно было ожидать спасения, — писательство, — никогда не продвигалось вперед лучше, чем после потери всего и закладывания последнего имущества. Связи всего этого она, конечно, не понимала. Когда его чувство вины было удовлетворено наказаниями, к которым он сам се­бя приговорил, тогда исчезала затрудненность в работе, тогда он по­зволял себе сделать несколько шагов на пути к успеху*).

Рассматривая рассказ более молодого писателя, нетрудно угадать, ка­кие давно позабытые детские переживания находят выявления в игорной страсти. У Стефана Цвейга, посвятившего, между прочим, Достоевскому один из своих очерков («Три мастера»), в сборнике «Смятение чувств» есть новелла «Двадцать четыре часа из жизни женщины». Этот маленький шедевр показывает как будто лишь то, каким безответственным существом является женщина и на какие удивительные для нее самой закононаруше-ния ее толкает неожиданное жизненное впечатление. Но новелла эта, если подвергнуть ее психоаналитическому толкованию, говорит, однако, без та­кой оправдывающей тенденции гораздо больше, показывает совсем иное, общечеловеческое или, скорее, общемужское, и такое толкование столь яв­но подсказано, что нет возможности его не допустить. Для сущности худо­жественного творчества характерно, что писатель, с которым меня связы­вают дружеские отношения, в ответ на мои расспросы утверждал, что упомянутое толкование ему чуждо и вовсе не входило в его намерения, не­смотря на то, что в рассказ вплетены некоторые детали, как бы рассчитан­ные на то, чтобы указывать на тайный след. В этой новелле великосветская пожилая дама поверяет писателю то, что ей пришлось пережить более двадцати лет тому назад. Рано овдовевшая, мать двух сыновей, которые в ней более не нуждались, отказавшаяся от каких бы то ни было надежд, на сорок втором году жизни она попадает — во время одного из своих бес­цельных путешествий — в игорный зал монакского казино, где среди всех диковин ее внимание приковывают две руки, которые с потрясаю­щей непосредственностью и силой отражают все переживаемые несчаст­ным игроком чувства. Руки эти — руки красивого юноши (писатель как бы безо всякого умысла делает его ровесником старшего сына наблюда­ющей за игрой женщины), потерявшего все и в глубочайшем отчаянии

*) Всегда он оставался у игорного стола, пока не проигрывал всего, пока не был полностью уничтожен. Только тогда зло это осуществлялось полностью, демон поки­дал его душу и предоставлял место творческому гению (Rene Fulop-Miller. Dostojewski am Roulette. S. LXXXVI).

310

311

покидающего зал, чтобы в парке покончить со своею безнадежной жизнью. Неизъяснимая симпатия заставляет женщину следовать за юношей и предпринять все для его спасения. Он принимает ее за одну из многочисленных в том городе навязчивых женщин и хочет от нее отделаться, но она не покидает его и вынуждена, в конце концов, в си­лу сложившихся обстоятельств, остаться в его номере отеля и разде­лить его постель. После этой импровизированной любовной ночи она велит казалось бы успокоившемуся юноше дать ей торжественное обе­щание, что он никогда больше не будет играть, снабжает его деньгами на обратный путь и со своей стороны дает обещание встретиться с ним пе­ред уходом поезда на вокзале. Но затем в ней пробуждается большая нежность к юноше, она готова пожертвовать всем, чтобы только сохранить его для себя, и она решает отправиться с ним вместе в путешествие — вместо того чтобы с ним проститься. Всяческие помехи задерживают ее, и она опаздывает на поезд; в тоске по исчезнувшему юноше она снова приходит в игорный дом и с возмущением обнаруживает там те же руки, накануне возбудившие в ней такую горячую симпатию; нарушитель дол­га вернулся к игре. Она напоминает ему о его обещании, но, одержи­мый страстью, он бранит сорвавшую его игру, велит ей убираться вон и швыряет деньги, которыми она хотела его выкупить. Опозоренная, она покидает город, а впоследствии узнает, что ей не удалось спасти его от самоубийства.

Эта блестяще и без пробелов в мотивировке написанная новелла имеет, конечно, право на существование как таковая — и не может не произвести на читателя большого впечатления. Однако психоанализ учит, что она воз­никла на основе умопострояемого вожделения периода полового созрева­ния, о каковом вожделении некоторые вспоминают совершенно сознатель­но. Согласно умопострояемому вожделению, мать должна сама ввести юношу в половую жизнь для спасения его от заслуживающего опасения вреда онанизма. Столь частые сублимирующие художественные произве­дения вытекают из того же первоисточника. «Порок» онанизма замещается пороком игорной страсти, ударение, поставленное на страстную деятель­ность рук, предательски свидетельствует об этом отводе энергии. Действи­тельно, игорная одержимость является эквивалентом старой потребности в онанизме, ни одним словом, кроме слова «игра», нельзя назвать произво­димые в детской манипуляции половых органов. Непреоборимость соблаз­на, священные и все-таки никогда не сдерживаемые клятвы никогда более этого не делать, дурманящее наслаждение и нечистая совесть, говорящая нам, что мы будто бы сами себя губим (самоубийство), — все это при за­мене осталось неизменным. Правда, новелла Цвейга ведется от имени ма­тери, а не сына. Сыну должно быть лестно думать: если бы мать знала, к каким опасностям приводит онанизм, она бы, конечно, уберегла меня от них тем, что отдала бы моим ласкам свое собственное тело. Отождествле­ние матери с девкой, производимое юношей в новелле Цвейга, является составной частью той же фантазии. Оно делает недосягаемое легко дости­жимым; нечистая совесть, сопровождающая эту фантазию, приводит к дурному исходу новеллы. Интересно отметить, что внешнее оформление, данное писателем новелле, как бы прикрывает ее психоаналитический смысл. Ведь весьма оспоримо, что любовная жизнь женщины находится

312

во власти внезапных и загадочных импульсов. Анализ же вскрывает достаточную мотивацию удивительного поведения женщины, до тех пор отворачивавшейся от любви. Верная памяти утраченного супруга, она была вооружена против любых притязаний, напоминающих любовные притязания мужа, однако — ив этом фантазия сына оказывается пра­вомерной — она не может избежать совершенно неосознаваемого ею пе­ренесения любви на сына, и в этом-то незащищенном месте ее и подсте­регает судьба. Если игорная страсть, и безрезультатные стремления освободиться от нее, и связанные с нею поводы к самонаказанию явля­ются повторением потребности в онанизме, нас не удивит, что она заво­евала в жизни Достоевского столь большое место. Нам не встречалось ни одного случая тяжкого невроза, где бы автоэротическое удовлетворение раннего периода и периода созревания не играло бы определенной роли, и связь между попытками его подавить и страхом перед отцом слишком известна, чтобы заслужить что-нибудь большее, чем упоминание*).

*) Большинство изложенных здесь взглядов содержится также в опубликованном в 1923 году превосходном очерке Иолана Нейфельда «Dostojewski. Skizze zu seiner Psychoanalyse» (Imago-BUcher. Bd. IV).

Схожі:

Достоевский и отцеубийство iconФедор Михайлович Достоевский Идиот
Яркая и почти болезненно талантливая история несчастного князя Мышкина, неистового Парфена Рогожина и отчаявшейся Настасьи Филипповны,...
Достоевский и отцеубийство iconФедор Михайлович Достоевский Преступление и наказание
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в с...
Достоевский и отцеубийство iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

Достоевский и отцеубийство iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

Достоевский и отцеубийство iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

Достоевский и отцеубийство iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

Достоевский и отцеубийство iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

Достоевский и отцеубийство iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

Достоевский и отцеубийство iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

Достоевский и отцеубийство iconДостоевский Ф. М. Бедные люди
Нет чтобы написать что-нибудь полезное, приятное, усладительное, а то всю подноготную в земле вырывают! Вот уж запретил бы им писать!...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи