З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия icon

З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия




НазваЗ. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия
Сторінка4/9
Дата05.06.2013
Розмір1.87 Mb.
ТипДокументи
1   2   3   4   5   6   7   8   9
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд Зигмунд/Freid-Rat 1.doc
3. /Фрейд Зигмунд/Kon (2) Френйд Я и Оно.doc
4. /Фрейд Зигмунд/Kon Френйд Я и Оно.doc
5. /Фрейд Зигмунд/Leonardo.doc
6. /Фрейд Зигмунд/~$ Бессознательное.doc
7. /Фрейд Зигмунд/~$ Массовая психология и анализ человеческого Я.doc
8. /Фрейд Зигмунд/Алфавитка книг ФРЕЙДА .doc
9. /Фрейд Зигмунд/Влечения и их судьба - Фрейд.doc
10. /Фрейд Зигмунд/Глава 16 в книге 4 из ПЕРЕНОС.doc
11. /Фрейд Зигмунд/Глава 17 из третьей книги Метапсихология.doc
12. /Фрейд Зигмунд/Глава 4 Основные принципы манипуляции сознания.doc
13. /Фрейд Зигмунд/З. Фрейд - Толкование сновидений.doc
14. /Фрейд Зигмунд/З. Фрейд - Три статьи по теории сексуальности.doc
15. /Фрейд Зигмунд/З. Фрейд Бессознательное.doc
16. /Фрейд Зигмунд/З.Фрейд Недовольство культурой 11.doc
17. /Фрейд Зигмунд/З.Фрейд Недовольство культурой.doc
18. /Фрейд Зигмунд/З.Фрейд По ту сторону принципа удовольствия.doc
19. /Фрейд Зигмунд/З.Фрейд-Влечения и их судьба.doc
20. /Фрейд Зигмунд/ЗФ - Человек Моисей и монотеистическая религия.doc
21. /Фрейд Зигмунд/ЗФ 1.doc
22. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Bessozn.doc
23. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Leonardo.doc
24. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Анализ конечный и бесконечный.pdf
25. /Фрейд Зигмунд/ЗФ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ 1.doc
26. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Бессознательное.doc
27. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Будущее одной иллюзии.doc
28. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Будущее одной иллюзии.pdf
29. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Введение в ПА лекции.pdf
30. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Введение в психоанализ Лекции 1 - 15.doc
31. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Введение в психоанализ Лекции 16 - 28.doc
32. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Введение в психоанализ Лекции 29 - 35.doc
33. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Введение в психологию.doc
34. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Влечения и их судьба 1.doc
35. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Влечения и их судьба.doc
36. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Вытеснение.doc
37. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Гипноз .doc
38. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Гипноз 1.doc
39. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Дискуссия с посторонним.doc
40. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Достоевский и отцеубийство.doc
41. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Достоевский.doc
42. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Женственность.doc
43. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Заметки о случае обессивного невроза от СИ.doc
44. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Заметки о случае обессивного невроза.doc
45. /Фрейд Зигмунд/ЗФ История болезни Анны О.doc
46. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Йозеф Брейер никролог.doc
47. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ..doc
48. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Массовая психология 1.doc
49. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Массовая психология и анализ человеческого Я.doc
50. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Массовая психология.doc
51. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Метапсихологическое дополнение к учению о сновидениях.doc
52. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Механизм навязчивых идей и фобий.doc
53. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Мы и смерть.doc
54. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Мы и смерть.pdf
55. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Недовольство культурой.doc
56. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Недовольство культурой.pdf
57. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Некоторые замечания относительно понятия БСЗ в ПА.doc
58. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Несколько замечаний по повобу понятия БСЗ.doc
59. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Неудовольство культурой.doc
60. /Фрейд Зигмунд/ЗФ О ПРЕВРАЩЕНИИ ВЛЕЧЕНИЙ В ОСОБЕННОСТИ АНАЛЬНОЙ ЭРОТИКИ.doc
61. /Фрейд Зигмунд/ЗФ О параное 111.doc
62. /Фрейд Зигмунд/ЗФ О преврацении влечений в особенности анальной эротики.doc
63. /Фрейд Зигмунд/ЗФ О сновидении.doc
64. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ОЧЕРК ИСТОРИИ ПСИХОАНАЛИЗА 2.doc
65. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Об унижении любовной жизни.doc
66. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Остроумие и его отношение к бессознательному.doc
67. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Очерк истории ПА.doc
68. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Очерк истории психоанализа.doc
69. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Очерки об истерии.doc
70. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ПА религия культура.pdf
71. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ПОЛОЖЕНИЯ О ДВУХ ПРИНЦИПАХ ПСИХИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ .doc
72. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ППОЖ Забывание иностранных слов .doc
73. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Печаль и меланхолия 1.doc
74. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Печаль и миланхолия.doc
75. /Фрейд Зигмунд/ЗФ По ту сторону принципа Удовольствия.doc
76. /Фрейд Зигмунд/ЗФ По ту сторону принципа наслаждения.pdf
77. /Фрейд Зигмунд/ЗФ По ту сторону удовольствия.doc
78. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Положение о 2 принципах психической деятельности.doc
79. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Представление о мотивах и личности в ПА.doc
80. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Психология масс и анализ человеческого Я.doc
81. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Психопатология обыденной жизни.doc
82. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Разделение психической лекции Л 31.doc
83. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Ребенка бьют ......doc
84. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Ребенка бьют к вопросу о происхождении сексуальных извращ.doc
85. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Сексуальная жизнь человека.doc
86. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Сознание и бессознательное.doc
87. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Сочинен Строки биогр О снов Псих масс и анал чел Я.pdf
88. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Сочинения Строки биографии.doc
89. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Строки биографии.doc
90. /Фрейд Зигмунд/ЗФ ТРУДНОСТЬ НА ПУТИ ПСИХОАНАЛИЗА.doc
91. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Табу девственности.doc
92. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Теория личности.doc
93. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Толкование сновидений.doc
94. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Три статьи по теории сексуальности.doc
95. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Трудности на пути ПА.doc
96. /Фрейд Зигмунд/ЗФ УС Представлени о мотивах и личности в ПА.doc
97. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Человек Моисей и монотеистическая религия.pdf
98. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Этот человек Моисей.doc
99. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Этюды об истерии предисловия.doc
100. /Фрейд Зигмунд/ЗФ Я и Оно.doc
101. /Фрейд Зигмунд/ЗФ.doc
102. /Фрейд Зигмунд/Заметки о контрпереносе.doc
103. /Фрейд Зигмунд/Зигмунд Фрейд Введение в психологию.doc
104. /Фрейд Зигмунд/Оккупация Метапсихология.doc
105. /Фрейд Зигмунд/Печаль и меланхолия.doc
106. /Фрейд Зигмунд/Список Фобий и извращений.doc
107. /Фрейд Зигмунд/Фрейд БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ.doc
108. /Фрейд Зигмунд/Фрейд ДОСТОЕВСКИЙ И ОТЦЕУБИЙСТВО.doc
109. /Фрейд Зигмунд/Фрейд ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ..doc
110. /Фрейд Зигмунд/Фрейд ПСИХОЛОГИЯ МАСС И АНАЛИЗ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО Я.doc
111. /Фрейд Зигмунд/Фрейд Я и Оно.doc
112. /Фрейд Зигмунд/Фрейд- Человек Моисей и монотеизм.doc
Преследование касается не только моего способа мышлейй ния, но и моей расы, я с рядом друзей покинул город, • бывший мне с раннего детства и на протяжении 78 лей отечеством
Сознание и бессознательное
Психология масс и анализ человеческого я*
З. Фрейд «Леонардо да Винчи. Воспоминания детства» из кн. З. Фрейд «Психоаналитические этюды»
Достоевский и отцеубийство
З. Фрейд «Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа». «Алетейя» спб. 1998г
Список различных фобий и извращений
Печаль и меланхолия
Оккупация (пленённость, захваченность объектом)
Зигмунд Фрейд. Введение в психологию
З. Фрейд Заметки о контрпереносе
Этюды об истерии
Зигмунд Фрейд Сборник произведений
Отчет о начале лечения, данный Фрейдом, и дальнейшее его обсуждение в Венском Психоаналитическом обществе, заняли два вечера 30 октября и 6 ноября
З. Фрейд Этот человек Моисей
Уильям С. Буллит, Зигмунд Фрейд представления о мотивах и личности в психоанализе
Остров доброты татьяны бонне
Три статьи по теории сексуальности © Издательство «Алетейя» (г. Спб), 1998 г
Толкование сновидений Зигмунд Фрейд Из книги «Толкование сноведений», сборник произведений, Эксмо-Пресс 2000
З. Фрейд: теория личности
З. Фрейд табу девственности
З. Фрейд трудность на пути психоанализа
Строки биографии строки биографии
Строки биографии психология масс и анализ человеческого "Я"
Сознание и бессознательное См.: Фрейд З. Я и оно
З. Фрейд сексуальная жизнь человека* [1]
Зигмунд Фрейд. "Ребенка бьют": к вопросу о происхождении сексуальных извращений
Зигмунд Фрейд. "Ребенка бьют": к вопросу о происхождении сексуальных извращений
Лекции по психоанализу. М., С. 334-349. Зигмунд фрейд разделение психической личности (тридцать первая лекция)
З. Фрейд Психопатология обыденной жизни
З. Фрейд Психология масс и анализ человеческого Я
Уильям С. Буллит, Зигмунд Фрейд представления о мотивах и личности в психоанализе
Зигмунд фрейд
З. Фрейд По ту сторону удовольствия
По ту сторону принципа удовольствия
З. Фрейд Печаль и меланхолия
Печаль и меланхолия
З. Фрейд забывание иностранных слов
З. Фрейд положения о двух принципах психической деятельности
Этюды об истерии
Очерк истории психоанализа Зигмунд Фрейд Из книги «Толкование сноведений», сборник произведений, Эксмо-Пресс 2000 Не следует удивляться субъективному характеру предлагаемого «Очерка истории психоаналитического движения»
Зигмунд фрейд очерк истории психоанализа не следует удивляться субъективному характеру предлагаемого «Очерка истории психоаналитического движения»
З. Фрейд об унижении любовной жизни
З. Фрейд Остроумие и его отношение к бессознательному
З. Фрейд очерк истории психоанализа не следует удивляться субъективному характеру предлагаемого «Очерка истории психоаналитического движения»
Остров доброты татьяны бонне
Зигмунд Фрейд о сновидении
От редактора статьи
Ii томе «Kleiner Schriften zur Neurosenlehre». О превращении влечений
З. Фрейд недовольство культурой
Остров доброты татьяны бонне
З. Фрейд Некоторые замечания относительно понятия бесознательного в психоанализе
Невозможно отрешиться от мысли, что обычно люди меряют все ложной мерой: они
З. Фрейд мы и смерть
Остров доброты татьяны бонне
Механизм навязчивых идей и фобий
З. Фрейд Массовая психология
Книга З. Фрейд "Массовая психология и анализ человеческого "Я"
З. Фрейд Массовая психология
З. Фрейд «Леонардо да Винчи. Воспоминания детства» из кн. З. Фрейд «Психоаналитические этюды»
З. Фрейд Йозеф Брейер
Ii. Случай I. Истории болезней (Бройер и Фрейд) Фройлен Анн О. (Бройер)
З. Фрейд Заметки о случае обессивного невроза
Отчет о начале лечения, данный Фрейдом, и дальнейшее его обсуждение в Венском Психоаналитическом обществе, заняли два вечера 30 октября и 6 ноября
З. Фрейд женственность*
Достоевский и отцеубийство
Фрейд З. Достоевский и отцеубийство
З. Фрейд Дискуссия с Посторонним
Статья из первого издания «Терапевтического лексикона практикующего врача», изданного доктором Антоном Бумом в 1891 году
Статья из первого издания «Терапевтического лексикона практикующего врача», изданного доктором Антоном Бумом в 1891 году
Остров доброты татьяны бонне
Остров доброты татьяны бонне
З. Фрейд влечения и их судьба
Введение в психологию
З. Фрейд введение в психоанализ
З. Фрейд введение в психоанализ
З. Фрейд введение в психоанализ
З. фрейд будущее одной иллюзии
Остров доброты татьяны бонне
З. Фрейд бессознательное
Что же это было, что мешало современникам понять личность Леонардо
Бессознательное
Примечание издателя
З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия
Влечения и их судьба
З. Фрейд «По ту сторону принципа удовольствия» из кн. ЗюФрейд «Я и Оно» М.: Зао изд-во эксмо-пресс; Харьков: Изд-во «Фолио», 1998 г. Стр. 711- 768
З. фрейд строки биографии
З. фрейд строки биографии
З. Фрейд «Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа». «Алетейя» спб. 1998г
Три статьи по теории сексуальности © Издательство «Алетейя» (г. Спб), 1998 г
Толкование сновидений Зигмунд Фрейд Из книги «Толкование сноведений», сборник произведений, Эксмо-Пресс 2000
Основные доктрины манипуляции сознанием § Технология манипуляции как закрытое знание
Из третьей книги "Метапсихология", входящей в цикл "
Определение
Название книг и статей
Влечения и их судьба
Сознание и бессознательное
Что же это было, что мешало современникам понять личность Леонардо
Сознание и бессознательное
Примечание издателя
3игмунд фрейд

злые враги в свою очередь оказывались побеждены, а их царства исчезали с лица земли.

В трех важных пунктах позднейший бог евреев под конец стал тождествен старому

Моисееву богу. Первый и решающий - в том, что он действительно был признан

единственным богом, рядом с которым никакой другой немыслим. Монотеизм Эхнатона был

всерьез усвоен целым народом, мало того, народ настолько сжился с этой идеей, что она стала

главным содержанием его духовной жизни, не оставив в нем интереса ни к чему другому.

Народ и пришедшее в нем к господству священство были в этом отношении едины, но если

деятельность священников исчерпывалась тем, что они создавали церемониал для его культа,

то в народе, напротив, взяло верх напряженное стремление оживить две другие стороны

Моисеева учения. Пророки неустанно провозглашали, что Бог пренебрегает церемониалом и

жертвоприношениями и требует лишь, чтобы в него верили и жили в истине и праведности. И

когда они славили простоту и святость пустынничества, то находились под несомненным

влиянием Моисеевых идеалов.

Пора теперь поставить вопрос, есть ли вообще надобность апеллировать к Моисею и его

влиянию на формирование развитого представления о Боге в иудаизме, не достаточно ли

допустить спонтанное восхождение к более высокой духовности на протяжении столетий

культурной жизни. По поводу возможности такого объяснения, которое положило бы конец

всем нашим шарадам, следует сказать две вещи. Во-первых, оно ничего не объясняет Подобные

же обстоятельства у явно высоко одаренного греческого народа привели не к монотеизму, а к

расшатыванию политеистической религии и началу философской мысли. В Египте монотеизм

возник, насколько мы понимаем, как побочный продукт империализма, бог был отражением

фараона, неограниченного правителя великой мировой державы. У евреев политические

обстоятельства были крайне неблагоприятными для перехода от идеи исключительно

национального божества к идее универсального мироправителя И откуда взялась у этого

крошечного и немощного народца дерзость выдавать себя за предпочитаемое всем,

возлюбленное дитя всемогущего Господа? Вопрос о возникновении монотеизма у евреев повис

бы тогда без ответа или пришлось бы довольствоваться общим местом о том, что таково

выражение исключительного религиозного гения этого народа. Гений, как известно,

непостижим и непредсказуем, поэтому привлекать его для объяснения нужно не раньше, чем

когда всякое другое решение отказало*.

Далее, мы сталкиваемся с тем фактом, что само же еврейское летописание или

историография показывает нам нужный путь, когда, на этот раз не противореча себе, с

величайшей решительностью утверждает, что идея единственного бога подарена народу

Моисеем. Если и существуют доводы против правдоподобности этого утверждения, то они

сводятся к тому, что священническая обработка библейского текста приписывает Моисею явно

слишком многое. Институты типа ритуальных предписаний, несомненно относящиеся к более

поздним временам, выдаются за Моисеевы заветы в явственном намерении придать им

авторитетность. Это нам, конечно, повод для подозрения, однако для отвержения нашего тезиса

причин еще недостаточно. В самом деле, более глубокий мотив подобного утрирования

совершенно прозрачен. Цель официальной священнической версии - установить

преемственность между временем обработки текста и Моисеевой предысторией; эта версия

намерена отрицать как раз то, что мы характеризовали как наиболее примечательный факт

еврейской религиозной истории,- что между законодательством Моисея и позднейшей

еврейской религией зияет пробел, первоначально заполненный культом Ягве и лишь позднее

постепенно сглаженный. Официальная версия оспаривает этот процесс всеми средствами, хотя

историческая достоверность последнего выше всяких сомнений, потому что при всей

тщательности редактирования, которому был подвергнут библейский текст, в нем сохранилось

более чем достаточно данных, свидетельствующих о зиянии. Священническая обработка была

попыткой того же рода, что и искажающая тенденция, сделавшая нового бога Ягве богом

праотцов. Если учитывать этот мотив священнического кодекса, то нам уже

* То же соображение справедливо и для примечательного случая Вильяма Шекспира из Стратфорда.

нелегко будет отказать в вере утверждению, что действительно сам Моисей внедрил среди

своих евреев монотеистическую идею. Нам тем проще с этим согласиться, что мы знаем, откуда

эта идея у Моисея, о чем иудаистское священство, несомненно, уже не знало.

Здесь кто-нибудь может спросить, что нам проку от выведения еврейского монотеизма из

египетского? Мы тем самым только чуточку отодвигаем проблему; знания генезиса

монотеистической идеи у нас от этого не прибавляется. Ответ состоит в том, что речь идет не о

выгадывании чего бы то ни было, а об исследовании. Может быть, докопавшись до реальной

картины событий, мы чему-то попутно научимся.


В. Латентный период и традиция

Итак, мы исповедуем ту веру, что идея единого и единственного Бога, равно как

отвержение магического церемониала и акцент на этическом императиве во имя Его

действительно являлись Моисеевыми учениями, вначале не нашедшими отклика, но по

прошествии длительного промежутка времени достигшими действенности и в конечном счете

возобладавшими. Как должны мы объяснить подобное замедленное действие и где еще

встречаемся мы с подобными явлениями?

Сразу же приходит на ум, что их можно нередко наблюдать в весьма различных областях

и, наверное, в разнообразных проявлениях, более или менее отчетливых. Возьмем, например,

судьбу какой-либо новой научной теории, как дарвиновская теория эволюции. Она встречает

сначала ожесточенный отпор, энергично оспаривается на протяжении десятилетий, но

требуется не более поколения, чтобы она была признана крупным шагом вперед, к истине. Сам

Дарвин удостаивается вдобавок чести погребения и надгробного камня в Вестминстере.

Подобный случай требует от нас немногого для своей разгадки. Новая истина вызвала

страстное противление, это последнее дало о себе знать в серии аргументов, позволяющих

оспаривать доводы в пользу нежеланного учения, борьба мнений занимает известный период

времени, с самого начала существуют приверженцы и противники, число и весомость первых

постоянно возрастают, пока в конце концов они не берут верх; на всем продолжении борьбы

люди ни на минуту не забывают, о чем идет речь. Тому, что ход дела растягивается на довольно

длительное время, не приходится удивляться; мы склонны недоучитывать, что имеем дело с

процессами, происходящими в психологии масс.

Не представляет никакой трудности подыскать для этих процессов вполне адекватную

аналогию из психической жизни отдельного человека. Это, видимо, тот случай, когда он узнает

нечто новое, что он вынужден признать на основании известных доказательств за истину, но

что идет наперекор многим его желаниям и некоторым дорогим для него убеждениям. Он будет

в таком случае колебаться, искать причин для возможного сомнения в новом, будет некоторое

время бороться с самим собой, пока в конце концов не признает: дело все же обстоит именно

так, хотя мне трудно это допустить, хотя мне мучительна необходимость верить в это. Мы

единственно узнаЈм отсюда, что требуется время, пока интеллектуальная работа Я преодолеет

возражения, выставляемые сильными аффективными фиксациями. Сходство между этим

случаем и тем, о понимании которого мы хлопочем, не слишком велико.

Следующий пример, к которому мы обратимся, на первый взгляд имеет с нашей

проблемой еще менее общего. Бывает так, что человек вроде бы невредимым оставляет место,

где он пережил какую-нибудь ужасную катастрофу, например столкновение поездов. В течение

последующих недель, однако, у него появляется ряд тяжелых психических и моторных

симптомов, объяснимых только из пережитого шока, случившегося потрясения или какого-то

другого воздействия. У него теперь так называемый <травматический невроз>. Это совершенно

непонятный, т. е. новый факт. Время, протекшее между несчастным случаем и первым

возникновением симптомов, называют <инкубационным периодом> в порядке прозрачной

переклички с патологией инфекционных заболеваний. Задним числом нам непременно

бросится в глаза, что несмотря на фундаментальное различие обоих случаев существует все же

соответствие в одном пункте между проблемой травматического невроза и еврейским

монотеизмом, а именно в той характеристике, которую можно было бы назвать латентностью.

Согласно нашему подтвердившемуся предположению, в иудейской религиозной истории после

отпадения от религии Моисея прошло долгое время, когда нет никаких следов

монотеистической идеи, пренебрежения церемониалом и подчеркнутого акцентирования

этического начала. Тут мы невольно задумываемся о том, что, возможно, разрешения нашей

проблемы следует искать в какой-то специфической психологической ситуации.

Мы уже не раз описывали происшедшее в Кадеше, когда обе части позднейшего

еврейского народа сошлись для принятия новой религии. У тех, кто был в Египте,

воспоминания об исходе и о фигуре> Моисея были еще настолько сильны и живы, что

требовали себе включения в летопись старинных событий. Речь шла, возможно, о внуках

людей, лично знавших Моисея, и кое-кто из них чувствовал себя еще египтянином и носил

египетские имена. С другой стороны, у них были веские причины вытеснять в своем сознании

воспоминания о судьбе, постигшей их вождя и законодателя. Для прочих определяющим было

намерение возвеличивать нового бога и оспаривать его чужеземное происхождение. Обе части

были одинаково заинтересованы в отрицании того, что у них имелась какая-то ранняя религия и

что она имела определенное содержание. Так возник тот первый компромисс, который, по-

видимому, вскоре нашел для себя письменную фиксацию; выходцы из Египта принесли с

собою письменность и страсть к историографии, при том что историографии еще очень не

скоро предстояло осознать свой долг неумолимой правдивости. Вначале она еще не

испытывала укоров совести, переиначивая свои сообщения в соответствии с потребностями и

тенденциями момента, словно понятие фальсификации ей было еще неведомо. Ввиду этих

обстоятельств могло возникнуть противоречие между письменной фиксацией и устной

передачей того же самого материала, традицией. Что опускалось или видоизменялось в записи,

то прекрасно могло сохраниться неискаженным в предании. Предание, традиция служили

дополнением к историографии и одновременно противоречили ей. Они были менее

подвержены влиянию искажающих тенденций, возможно, в некоторых частях вполне

независимы, и оттого иногда оказывались правдивее, чем письменно фиксированный рассказ.

Их надежность, однако, страдала оттого, что они были текучее и неопределеннее записи,

претерпевали разнообразные видоизменения и искажения по мере устной передачи от

поколения к другому. Подобное предание могло иметь различную судьбу. Всего скорее

следовало бы ожидать, что его убьет письменная фиксация, рядом с которой оно не сумеет

устоять, делаясь все туманнее и в конце концов исчезая в забвении. Возможна, однако, и иная

судьба; не исключено, что предание само закончится письменной фиксацией, а в дальнейшем

нам предстоит иметь дело еще и с другими формами существования традиции.

Для занимающего нас феномена латентности в еврейской религиозной истории

напрашивается, таким образом, то объяснение, что факты и учения, намеренно отвергаемые так

называемой официальной историографией, в действительности иногда не стирались из памяти.

Сведения о них продолжали жить в предании, хранимом в народе. Зеллин уверяет, что и о

Моисеевом исходе существовало предание, резко противоречившее официальной версии и

гораздо более близкое к истине. То же самое, мы смеем предполагать, имело место и в

отношении прочего, что, казалось бы, погибло вместе с Моисеем,- в отношении многих

учений Моисеевой религии, неприемлемых для громадного большинства современников

Моисея.

Удивительный факт, с которым мы здесь сталкиваемся, заключается, однако, в том, что это

предание, вместо того чтобы угасать со временем, с течением веков становилось все более

влиятельным, внедрялось в более поздние редакции официального летописания и в конечном

итоге оказалось достаточно сильным, чтобы решающим образом повлиять на мысль и образ

действий народа. Конечно, мы на первых порах не можем знать, какие обстоятельства

обусловили такой поворот дела.

Факт этот настолько примечателен, что мы чувствуем себя вправе лишний раз в него

вдуматься. Здесь, собственно, заключается вся наша проблема. Еврейский народ оставил

принесенную ему Моисеем религию Атона и обратился к почитанию другого бога, который

мало отличался от Ваалов соседних народов. Никаким усилиям позднейших тенденций не

удалось завуалировать это позорное обстоятельство. Но Моисеева религия не погибла

бесследно, сохранилось некое воспоминание о ней, род туманного и искаженного предания. И

это предание о великом прошлом продолжало действовать как бы подспудно, постепенно

захватывало все большую власть над умами и в конце концов достигло того, что превратило

бога Ягве в Моисеева бога и снова возродило к жизни провозглашенную много столетий назад

и затем оставленную религию Моисея. Что оттесненное на второй план предание может

оказывать столь могущественное воздействие на духовную жизнь народа - представление нам

отнюдь не привычное. Мы находимся здесь в области психологии масс, где не ощущаем себя

как дома. Мы невольно ищем аналогий, фактов как минимум сходной природы, пусть и в

других областях. Нам кажется, что найти таковые можно.

В эпоху, когда у евреев готовилось возрождение Моисеевой религии, греческий народ

увидел себя обладателем чрезвычайно богатой сокровищницы сказаний об именитых родах и

мифов о героях. В 9-м или в 8-м в. до Р. X., по-видимому, возникли обе гомеровские эпические

поэмы, материал для которых был заимствован из этого цикла сказаний. С нашими

сегодняшними психологическими знаниями можно было бы задолго до Шлимана и Эванса

поставить вопрос: откуда греки взяли весь этот эпический материал, переработанный Гомером

и великими аттическими драматургами в их шедеврах? Ответ должен был бы звучать так:

данный народ, по-видимому, пережил в своей предыстории эпоху высшего блеска и

культурного расцвета, закончившуюся исторической катастрофой и сохранившуюся в этих

сказаниях в качестве туманного предания. Археологическое исследование наших дней

подтвердило позднее эту догадку, которая в прежнее время наверняка была бы объявлена

слишком смелой. Оно открыло памятники великолепной минойско-микенской культуры, на

материковой Греции пришедшей к концу, по-видимому, уже ранее 1250 г. до Р. X. У греческих

историков позднейшего времени нет почти и намека на эту культуру. Единственно лишь

случайное замечание, что было время, когда критянам принадлежало господство на море, да

имя царя Миноса и его дворца, Лабиринта; вот все, больше ничего от той культуры не осталось,

кроме как преданий, возрожденных поэтами.

Есть произведения народного эпоса и у других народов у немцев, индийцев, финнов. Долг

историков литературы исследовать, позволяет ли их возникновение предполагать те же

условия, что в случае греков. По-моему, исследование даст позитивный результат. Условие,

выявляемое нами, таково: некая предыстория, которая непосредственно затем должна была

показаться содержательной, значительной и великолепной, возможно, героической, но которая

настолько далека в прошлом, принадлежит столь отдаленным временам, что весть о ней

доходит до позднейших поколений только благодаря смутному и неполному преданию.

Удивлялись тому, что эпос как художественный жанр угасает в позднейшие времена.

Объяснение, пожалуй, заключается в том, что условия для его возникновения уже не

возобновлялись. Этот старый материал был израсходован, а для всех позднейших событий на

место предания выступила историография. Величайшие подвиги наших дней оказались

неспособны послужить вдохновением для эпоса, но, впрочем, уже и Александр Македонский

имел право жаловаться, что не найдет для себя второго Гомера.

Давно минувшие времена обладают великой, нередко загадочной притягательностью для

человеческого воображения. Как только люди становятся недовольны своей современностью,-

а это случается достаточно часто,- они обращаются к прошлому в надежде, что на этот раз

сумеют, наконец, сделать былью никогда не угасающую мечту о золотом веке*. По-видимому,

они все еще находятся под обаянием своего детства, которое отражается в их не вполне

беспристрастной памяти как время безмятежного блаженства. Когда от прошлого остаются уже

только несовершенные и размытые воспоминания, которые мы именуем преданием, традицией,

то для художника они особенно притягательны, потому что тогда он свободен заполнять

пробелы памяти по прихоти своего воображения и выстраивать в согласии со своими

намерениями образы воссоздаваемой им эпохи. Чуть ли не хочется даже сказать, что чем

неопределеннее становится предание, тем пригоднее оно для поэта. Значение предания для

поэзии не должно нас поэтому удивлять, и аналогия с условиями, делающими возможным эпос,

подготавливает нас к принятию той неожиданной гипотезы, что у евреев именно предание о

Моисее видоизменило культ Ягве в направлении старой Моисеевой религии. Но во всех

остальных отношениях эти два случая все еще слишком различны. Там результатом является

поэтическое творчество, здесь - религия, а в отношении последней мы приняли, что под

воздействием предания она была воссоздана с верностью, аналога которой, естественно, не

удается

* Эту ситуацию положил в основу своих <Легенд древнего Рима> Маколей. Он вживается здесь в роль певца,

который удручен пустой партийной борьбой современности и ставит в пример своим слушателям

самопожертвенность, сплоченность и патриотизм предков.

увидеть в случае эпоса. Тем самым в нашей проблеме остается достаточно много

непроясненного, чтобы оправдать потребность в более точных аналогиях.


С. Аналогия

Единственная удовлетворительная аналогия для того примечательного процесса, который

мы пронаблюдали в еврейской религиозной истории, обнаруживается в, казалось бы, далеко

отстоящей области; однако аналогия эта очень полна, она приближается к полной

тождественности. Там мы опять же встречаем феномен латентности, выплы-вание на

поверхность непонятных, вызывающе необъяснимых явлений и обусловленность ранними,

позднее забытыми переживаниями. И равным образом - характер навязчивого позыва,

внедряющегося в психику и пересиливающего логическое мышление, черта, которая не давала

о себе знать при генезисе эпоса.

Аналогия эта предстает нам в психопатологии при возникновении неврозов, т. е. в области,

принадлежащей к психологии индивидуума, тогда как религиозные феномены, разумеется,

должны быть отнесены к психологии масс. Мы увидим, что подобная аналогия не столь

неожиданна, как могло бы показаться при первом приближении, и больше того, что она

соответствует определенному постулату.

Рано пережитые, позднее забытые впечатления, которым мы приписываем столь важную

роль в этиологии неврозов, мы называем травмами. Оставим пока в стороне вопрос о том,

можно ли вообще рассматривать всю этиологию неврозов как травматическую.

Напрашивающимся возражением против этого является невозможность возвести все случаи

невроза к явной травме, пережитой индивидуумом в своей предыстории. Зачастую приходится

трезво констатировать, что нет ничего налицо, кроме необычной, аномальной реакции на

переживания и критические ситуации, случающиеся у всех людей, перерабатываемые и

изживаемые ими иными способами, которые следует назвать нормальными. Там, где в наших

попытках объяснения нам не на что опереться, кроме как на наследственную и

конституциональную предрасположенность, мы понятным образом испытываем искушение

говорить, что невроз не приобретен, а развился сам.

В этом контексте, однако, дают о себе знать два момента. Во-первых, генезис неврозов в

любом случае и всякий раз восходит к очень ранним впечатлениям детства*. Во-вторых, верно

то, что встречаются случаи, опознаваемые как <травматические>, хотя симптомы

недвусмысленно восх.одят к одному или нескольким сильным впечатлениям того раннего

времени, избежавшим нормального изживания, так что, не будь их, и сам невроз, можно

считать, не имел бы места. Для наших целен было бы достаточно ограничить искомую

аналогию только этими травматическими случаями. Однако пропасть между обеими группами

неврозов не кажется непереходимой. Вполне возможно объединить оба типа этиологической

обусловленности в одном понятии; все зависит только от того, что мы определяем в качестве

травматического. Если мы вправе принять, что переживание приобретает травматический

характер лишь вследствие квантитативного фактора, т. е. что во всех случаях, когда

переживание вызывает необычные, патологические реакции, виновата чрезмерная сила

впечатления, будет легко прийти к выводу, что при определенной конституции травмой

становится то, что при другой не вызвало бы подобных последствий. Тогда возникает

представление о так называемом взаимодополняющем ряде двух скользящих факторов,

совокупно обусловливающих этиологию невроза, причем недостаток одного компенсируется

чрезмерностью другого, в целом имеет место взаимодействие обоих, и лишь на

противоположных концах этого ряда может идти речь о простой мотивировке. Имея это в виду,

различение между травматической и нетрав:матической этиологией можно отодвинуть в

сторону как несущественное для искомой нами аналогии.

Пожалуй, имело бы смысл, несмотря на опасность повторения, сопоставить все

обстоятельства, к которым сводится столь существенная для нас аналогия. Они таковы: нашим

исследованием было выявлено, что так называемые феномены (симптомы) невроза суть

следствия определенных переживаний и впечатлений, признаваемых нами соответственно за

этиологические травмы. Перед нами теперь две задачи: отыскать общие черты, во-первых,

* Так что нелепо утверждать, будто человек занимается психоанализом, когда из исследования и учета

исключаются как раз эти ранние периоды, что нередко случается.

этих переживаний и, во-вторых, невротических симптомов, причем нам не нужно будет

бояться известной схематизации.

Дополнение 1: а) Все эти травмы принадлежат раннему детству до примерно 5 лет.

Выделяются как имеющие особенный интерес впечатления, относящиеся к периоду

начинающейся способности к речи; период от 2 до 4 лет представляется важнейшим; когда

после рождения начинается это время восприимчивости, достоверно установить нельзя. в)

Соответствующие переживания, как правило, полностью забываются, они недоступны для

памяти, относятся к периоду инфантильной амнезии, прерываемой большей частью лишь

отдельными фрагментами воспоминаний, так называемыми маскирующими воспоминаниями.

с) Они восходят к впечатлениям сексуальной и агрессивной природы, включая, несомненно,

ранний урон, нанесенный Я (нарциссические обиды). Здесь также следует заметить, что такие

маленькие дети нечетко различают сексуальные и чисто агрессивные действия, это приходит

позднее (лжепонимание сексуального акта в смысле садизма). Доминирование сексуального

момента, естественно, сразу бросается в глаза и требует теоретической оценки.

Эти три пункта - раннее появление в первые пять лет жизни, забытость, сексуально-

агрессивное содержание - тесно связаны между собой. Травмами являются либо переживания

собственного тела, либо чувственные восприятия, большей частью от увиденного и

услышанного, соответственно переживания или впечатления. Связь всех трех пунктов

выявляется теорией это результат аналитическое работы, которая одна лишь дает некоторое

познание забытых переживаний, а выражаясь рельефнее, но также и некорректнее,- может

возвратить их памяти. Теория говорит, что, в противоположность распространенному мнению,

половая жизнь людей - или то, что соответствует таковой в более позднее время,-

демонстрирует период раннего цветения, кончающийся примерно в пять лет, за чем следует так

называемый латентный период - до половой зрелости, когда не происходит никакого

дальнейшего развития сексуальности, больше того, отчасти утрачивается даже достигнутое.

Это учение подтверждается анатомическим исследованием роста внутренних гениталий;

отсюда то предположение что человек происходит от породы животных, достигавших половой

зрелости к 5 годам, почему мы начинаем подозревать, что отсрочка и второе начало

сексуальной жизни теснейшим образом связаны с историей становления человека. Человек,

похоже, единственное живое существо с подобным периодом латентности и сексуальным

запозданием. Исследования на приматах, насколько мне известно, не проводившиеся, оказались

бы крайне важны для подтверждения этой теории. В психологическом аспекте не может быть

безразличным обстоятельством то, что период инфантильной амнезии совпадает с этой ранней

эпохой сексуальности. Возможно, в этом обстоятельстве мы имеем действительное условие

возможности неврозов, которые ведь в известном смысле являются человеческой привилегией,

и здесь можно видеть некий пережиток (surviva 1) прадревней эпохи, как и в некоторых

составных частях анатомии нашего тела.

Дополнение 2, общие свойства или особенности невротических феноменов. Здесь надо

подчеркнуть два пункта:

а) Последствия травмы бывают двоякого рода, положительные и отрицательные. Первые

- это усилия возвратить травме ее весомость, т. е. вспомнить забытое переживание или еще

лучше, сделать его реальным, снова пережить его повторение, пусть то даже было просто некое

раннее аффективное отношение, дать ему возродиться в аналогичном отношении к какому-то

другому лицу. Мы резюмируем эти усилия в терминах фиксации на травме и навязчивого

повторения. Они могут быть инкорпорированы в нормальное Я и придать ему в качестве его

постоянных тенденций неизменяемые характерные черты, хотя - или, вернее, потому что их

реальная основа, их историческое происхождение забыты. Так, человек, проведший детство в

чрезмерной, ныне забытой зависимости от матери, может в течение всей свой жизни искать

женщину, которой мог бы подчиниться, которой позволил бы кормить и содержать себя.

Девушка, которая в раннем детстве стала объектом сексуального совращения, может направить

свою позднейшую сексуальную жизнь на то, чтобы вновь и вновь провоцировать подобные

посягательства. Легко угадать, что понимание этого позволит нам перейти от проблемы невроза

к вопросам формирования характера вообще.

Отрицательные реакции преследуют противоположную цель, чтобы не было никаких

воспоминаний и никаких повторений забытой травмы. Мы можем резюмировать их как

защитные реакции. Их основное выражение - это так называемое избегание, способное

обостриться до ингибиций и фобий. Эти негативные реакции тоже вносят весомейший вклад в

образование характера; в своей сути они представляют собой такую же фиксацию на травме,

как и их антиподы, только теперь это фиксации с противоположной тенденцией. Невротические

симптомы, в более узком смысле, это компромиссные образования, куда входят оба рода

вызванных травмой стремлений, так что доля то одной, то другой направленности находит в

них доминирующее выражение. Из-за этой противонаправленности реакций возникают

конфликты, как правило, неспособные прийти к какому-либо завершению.

в) Все эти феномены, как симптомы, так и ограничения Я и стабильные изменения

характера, имеют свойство принуждения, т. е. при большой психической интенсивности они

обнаруживают далеко идущую независимость от организации других психических процессов,

которые приспособлены к требованиям реального внешнего мира, подчиняются законам

логического мышления. Воздействие внешней реальности на них отсутствует или

недостаточно, им нет дела до нее и до ее психического представительства, так что они

вступают в активное противоречие с обоими. Они как бы государство в государстве,

неприступная, непригодная для сотрудничества партия, которая способна, однако, пересилить

другую, так называемую нормальную и принудить ее служить себе. Когда это происходит, то

достигается господство внутренней психической реальности над. реальностью внешнего мира,

открывается путь к психозу. Даже там, где дело не заходит столь далеко, практическое

значение этой структуры едва ли можно переоценить. Жизненная скованность (ингибиция) и

жизненная неприспособленность покорных неврозу лиц - весьма значимый в человеческом

обществе фактор, и мы в состоянии опознать здесь прямое выражение их фиксации на том или

ином раннем эпизоде их прошлого.

А теперь зададимся вопросом, как обстоит дело с латентностью, которая должна особенно

интересовать нас ввиду искомой аналогии? К детской травме может непосредственно

примыкать невротическая вспышка, детский невроз, состоящий из защитных усилий, с

формированием симптомов. Он может держаться довольно долгое время, вызывать кричащие

нарушения, но может также и протекать латентно и остаться незамеченным. В нем, как

правило, берет верх защита, во всяком случае, изменения Я, сравнимые с рубцеванием, в этот

период не наблюдаются. Лишь редко детский невроз без перерыва переходит в невроз

взрослого. Гораздо чаще он сменяется каким-то периодом внешне ненарушенного развития, -

процессом, который подкрепляется или обеспечивается наступлением периода

физиологической латентности. Лишь позднее начинаются изменения, с которыми

обнаруживается окончательная форма невроза как запоздалого последствия травмы. Это

происходит либо при наступлении половой зрелости, либо несколько позднее. В первом случае

усиленные физической зрелостью влечения могут, наконец, возобновить борьбу, в которой

первоначально они должны были отступить в оборонительную позицию; во втором случае

выработанные этой защитной реакцией изменения Я теперь оказываются помехой для

выполнения новых жизненных задач, так что дело доходит до тяжелых конфликтов между

требованиями реального внешнего мира и Я, которое хочет сохранить свою организацию,

немалыми усилиями созданную в ходе оборонительной борьбы. Явление латентности невроза

между первыми реакциями на травму и позднейшими вспышками заболевания должно быть

признано типическим. Это заболевание тоже можно рассматривать как попытку исцеления, как

старания вновь примирить отколовшиеся под влиянием травмы части Я с остальными частями,

объединив все в одно способное противостоять внешнему миру целое. Однако подобная

попытка удается крайне редко, если на помощь не приходит аналитическая работа, да и в этом

случае не всегда, и дело достаточно часто кончается полным опустошением и расколом Я или

его рабством у рано отколовшейся части, находящейся под властью травмы.

Чтобы убедить во всем этом читателя, потребовалось бы подробно изложить большое

число невротических биографий. Но при обширности и сложности предмета это совершенно

исказило бы характер настоящей работы. Она превратилась бы в трактат по теории неврозов, да

и тогда, наверное, подействовала бы только на меньшинство читателей, избравших своей

жизненной задачей изучение психоанализа и его практику. Поскольку здесь я обращаюсь к

более широкому кругу, мне не остается ничего другого, как упросить читателя, чтобы он

авансом признал за этими кратко изложенными соображениями известную долю

правдоподобия, а я соответственно признаю со своей стороны, что он не будет обязан принять

выводы, к которым я хочу прийти, иначе как если подтвердится правильность учений,

являющихся их предпосылкой.

Могу, впрочем, попробовать рассказать об одном-единственном случае, с особенной

ясностью выявляющем многие из вышеупомянутых особенностей невроза. Разумеется,

невозможно ожидать от одного-единственного случая, чтобы он показал все, и не нужно

чувствовать себя разочарованным, если содержательно он далек от того, чему мы отыскиваем

аналогию.

Мальчик, как это столь часто бывает в мелкобуржуазных семьях, в первые годы жизни

разделявший спальную комнату с родителями, неоднократно, даже регулярно имел

возможность в возрасте едва начавшейся речевой способности наблюдать сексуальные сцены

между родителями, многое видеть и еще больше слышать. В своем позднейшем неврозе,

разразившемся непосредственно после первой спонтанной поллюции, нарушение сна стало

самым ранним и самым устойчивым симптомом. Он сделался чрезвычайно чутким к ночным

шумам и, однажды разбуженный, не мог уже снова заснуть. Это нарушение сна было

подлинным компромиссным сиптомом, с одной стороны - выражением его защиты от тех

ночных восприятии, с другой - попыткой восстановить бодрствующее состояние, в котором

он мог бы снова украдкой иметь те впечатления.

Рано разбуженный подобным опытом для мужской агрессии, ребенок начал возбуждать

рукой свой маленький пенис и предпринимать разнообразные сексуальные покушения на мать,

идентифицируя себя с отцом, на место которого он при этом вставал. Так продолжалось до тех

пор, пока он в конце концов не получил от матери запрет прикасаться к своему члену, а затем

услышал от нее угрозу, что она скажет все отцу, и тот в наказание отберет у него греховный

член. Угроза кастрации возымела чрезвычайно сильное травматическое воздействие на

мальчика. Он отказался от своей сексуальной деятельности и изменился в характере. Вместо

идентификации с отцом он стал бояться его, встал к нему в пассивное отношение и

провоцировал его нехорошим поведением на телесные наказания, имевшие для него

сексуальное значение, так что он при этом мог идентифицировать себя с обижаемой матерью. К

матери он прилеплялся все более тревожной привязанностью, словно ни минуты не мог

обойтись без ее любви, в которой видел защиту против грозящей со стороны отца опасности

кастрации. В такой модификации Эдипова комплекса провел он период латентности,

свободный от бросающихся в глаза нарушений. Он стал образцовым мальчиком, хорошо

успевал в школе.

Мы проследили тут за непосредственными следствиями травмы и констатировали факт

латентности.

Начало половой зрелости принесло с собой явный невроз и обнаружило его второй

основной симптом, сексуальную импотенцию. Он утратил чувствительность своего члена, не

пробовал даже к нему прикоснуться, не отваживался приблизиться к женщине с сексуальными

намерениями. Его сексуальная деятельность ограничилась психическим онанизмом с

садистски-мазохистскими фантазиями, в которых нетрудно было опознать разветвления тех

ранних наблюдений за коитусом у родителей. Толчок усиливающейся мужественности,

приносимый половой зрелостью, был потрачен на яростную ненависть к отцу и отвращение к

нему. Это крайнее, безоглядное вплоть до самоубийственных порывов отношение к отцу стало

причиной также и его неуспеха в жизни и его конфликтов с внешним миром. Свое дело он

завалил, потому что именно отец навязал ему его профессию. Не завел он и друзей, не достиг

хороших отношений с начальством.

Когда, обремененный этими симптомами и неспособностью, после смерти отца он нашел,

наконец, жену, в нем проступили в качестве ядра его существа черты характера, сделавшие

обращение с ним тяжелой задачей для всех близких. В нем выработалась абсолютно

эгоистическая, деспотическая и брутальная личность, очевидной потребностью которой было

угнетать и обижать других. Он стал верной копией своего отца, каким сделала образ последнего

его память, т. е. произошло возрождение той идентификации с отцом, к которой прибег в свое

время из сексуальных мотивов маленький мальчик. Мы узнаем на данном примере возвращение

того, что некогда было вытеснено,- процесс, описанный нами, наряду с непосредственными

последствиями травмы и феноменом латентности, среди существенных черт невроза.


D. Конкретное приложение

Ранняя травма - защита - латентность - наступление невротического заболевания -

частичное возвращение вытесненного: так гласила формула, предложенная нами для описания

развития невроза. Теперь мы приглашаем читателя сделать шаг в направлении той гипотезы,

что в жизни человеческого рода произошло нечто подобное случающемуся в жизни индивидов,

Т. е. что и здесь тоже имели место события сексуально-агрессивного содержания, оставившие

по себе стойкие следы, но большей частью они были вытеснены из сознания, забыты, позднее

же, после долгого латентного периода, оказали свое воздействие и вызвали к жизни феномены,

аналогичные по структуре и тенденции невротическим симптомам.

Нам представляется, что мы в состоянии отгадать характер этих событий, и мы намерены

показать, что их симптомоподобными последствиями являются религиозные феномены.

Поскольку с возникновением эволюционной теории уже нет сомнений в том, что человеческий

род имеет предысторию и что она неизвестна, т. е. забыта, сделанный нами вывод имеет

весомость почти что постулата. Если мы узнаем, что здесь, как и там, действенные и забытые

травмы влияют на жизнь человеческой семьи, то будем приветствовать это как желанное,

непредвиденное, не продиктованное предшествующими разбирательствами приращение наших

познаний.

Я выставил эти тезисы уже четверть века назад в моей книге <Тотем и табу> (1912) и не

обязан их здесь повторять. Мое построение исходит из одного сообщения Чарлза Дарвина, с

включением гипотезы Аткинсона. Она гласит, что в первобытные времена прачеловек жил

малыми ордами, каждая под господством сильного самца. Время уточнить невозможно,

привязка к известным нам геологическим эпохам не достигнута; скорее всего, то человеческое

существо еще недалеко продвинулось в развитии языка. Важная часть построения -

допущение, что нижеописываемая судьба постигла всех первобытных людей, т. е. всех наших

предков.

Историческое повествование достигает великолепной сжатости, как если бы один-

единственный раз происходило то, что в действительности растягивалось на тысячелетия,

повторялось бесчисленное множество раз. Сильный самец был господином и отцом всей орды,

неограниченным в своей власти, осуществлявшейся им через насилие. Все существа женского

рода были его собственностью, как жены и дочери собственной орды, так, наверное, и

украденные из других орд. Судьба сыновей была сурова; когда они возбуждали ревность отца,

то или умерщвлялись, или кастрировались, или изгонялись. Им ничего не оставалось, как

сосуществовать в малых сообществах и добывать себе жен грабежом, как придется, добиваясь

для себя положения, аналогичного положению отца в первоначальной орде. В исключительную

позицию по естественным причинам попадали младшие сыновья; защищенные любовью

матерей, они извлекали выгоду из старения отца и имели шанс заместить его после его смерти.

Как об изгнании старших, так и о предпочтении младших сыновей мы, похоже, слышим

отголоски в легендах и сказках.

Ближайшим решающим шагом к изменению этого первого типа <социальной>

организации должно было явиться то, что изгнанные, живущие в сообществе братья

сплачивались, одолевали отца и, по обычаю тех времен, грубо пожирали. Пусть нас не

шокирует этот каннибализм, он простирается далеко еще и в более поздние времена.

Существенно, однако, то, что мы приписываем этим первобытным людям те же эмоциональные

установки, какие констатируем благодаря аналитическому исследованию у первобытных людей

современности, у наших детей. А именно, они не только ненавидели и боялись отца, но и

почитали его за образец, и каждый в действительности хотел сесть на его место.

Каннибалистский акт становится тогда понятен как попытка обеспечить себе отождествление с

отцом через введение какого-то его куска в собственное тело.

Следует допустить, что после убийства отца последовало довольно долгое время, когда

братья соперничали между собою за отцовское наследство, которым каждому хотелось

завладеть единолично. Осознание опасностей и безуспешности этой борьбы, память о

совместно осуществленном акте освобождения и взаимная эмоциональная привязанность,

сложившаяся за времена изгнания, приводили в конечном счете к их единению, своего рода

общественному договору. Так возникла первая форма социальной организации с отказом от

импульсивных порывов, признанием взаимных обязательств, учреждением особых,

объявленных нерушимыми (святыми) институтов, т. е. с первыми началами нравственности и

права. Каждый отдельный индивид отказывался от своего идеала - от захвата места отца, от

обладания матерью и сестрами. Тем самым утверждались табу на инцест заповедь экзогамии.

Добрая часть властных функций, высвободившихся после устранения отца, перешла к

женщинам, наступили времена матриархата. Память об отце не умирала в этот период <союза

братьев>. Заменителем отца делался какой-нибудь сильный, возможно, вначале также еще и

пугающий зверь. Подобный выбор нам может показаться странным, однако пропасть, которую

позднее человек вырыл между собою и животным, не существовала для первобытных людей,

как не существует она и для наших детей, чьи зверофобии нам удалось расшифровать как

формы страха перед отцом. В таком отношении к зверю-тотему полностью сохранилась

изначальная двузначность (амбивалентность) эмоционального отношения к отцу. Тотем

считался, с одной стороны, телесным прародителем и духом защитником клана, его надо было

почитать и щадить, а с другой стороны, учреждался праздничный день, в который ему была

уготовлена судьба, постигшая первобытного отца. Он коллективно убивался и пожирался всеми

сотоварищами (тотемная трапеза, по Робертсону Смиту). Это большое торжество было

поистине праздником победного триумфа сыновейдсоюзников над отцом.

Где в этом контексте остается религия? Мне кажется, мы имеем полное право видеть в

тотемизме с его почитанием заменителя отца, с амбивалентностью, дающей о себе знать в

тотемной трапезе, с введением памятных праздников, запретов, нарушение которых карается

смертью, мы вправе видеть в тотемизме, говорю я, первую форму проявления религии в

истории человечества и констатировать изначально существующую связь религии с

социальными образованиями и нравственными обязательствами О последующем развитии

религии мы можем говорить здесь лишь в темпе кратчайшего обзора. Все развертывалось, надо

думать, параллельно с культурным прогрессом человеческого рода и изменениями в структуре

человеческих обществ.

Ближайший шаг вперед от тотемизма к нынешнему состоянию - это очеловечение

почитаемого существа. На место зверей выступают человеческие боги, происхождение которых

из тотема очевидно. Бог либо изображается в животном облике или по крайней мере с лицом

животного, либо тотем становится преимущественным спутником бога, от него неотделимым,

либо же легенда заставляет бога убить как раз того зверя, который был его непосредственной

предшествовавшей ступенью. В какой-то не совсем ясный момент этого развития на сцену

выступают великие материнские божества, вероятно, еще прежде мужских божеств, так что

позднее одни долго сосуществуют с другими. Тем временем произошло великое социальное

потрясение. Материнское право было отменено вновь восстановившимся патриархальным

порядком. Новые отцы, конечно, не достигли всемогущества праотца, их было теперь много,

живущих рядом друг с другом в более крупных сообществах, чем прежняя орда; им

приходилось ладить друг с другом, они не переступали границ социального законодательства.

По-видимому, материнские божества возникли в эпоху ограничения матриархата и служили

для возмещения ущерба оттесняемой матери. Мужские божества появляются вначале как

сыновья рядом с великими матерями, лишь позднее они приобретают явственные черты

праотцовского облика. Эти антропоморфные божества политеизма отражают обстоятельства

патриархальной эпохи. Они многочисленны, взаимно друг друга ограничивают, иногда

подчиняются вышестоящему божеству. Ближайший шаг, однако, ведет к занимающей нас здесь

теме - к возвращению единого, единственного, безгранично правящего бога-отца.

Нужно признать, что этот исторический обзор полон лакун и в некоторых пунктах не

подкреплен достоверными свидетельствами Но человек, который пожелал бы объявить нашу

концепцию праистории только чистой фантастикой, решительно недооценил бы богагство и

доказательную силу вошедшего в эту концепцию материала. Большие фрагменты прошедшего,

сведенные здесь в единое целое, исторически засвидетельствованы, - тотемизм, материнские

союзы. Прочее сохранилось в отличных дубликатах. Так, многим наблюдателям бросалось в

глаза, с какой точностью ритуал христианского причастия, при котором верующий

символически поглощает кровь и тело своего Бога, воспроизводит смысл и содержание старой

тотемической трапезы. Многочисленные остатки забытой прадревности сохранились в

народных сагах и сказках, и с неожиданным изобилием аналитическое исследование детской

психической жизни предоставило материал для заполнения лакун в нашем познании

первобытных времен. В качестве вкладов в понимание столь важного отношения ребенка к

отцу мне достаточно процитировать лишь зверофобии, столь причудливо выглядящий страх

быть съеденным отцом и чудовищную интенсивность ужаса перед кастрацией. Нет ничего в

нашей конструкции, что было бы вольной выдумкой, что не имело бы возможности опереться

на добротные основания.

Если принять нашу картину праистории в целом за правдоподобную, то в религиозных

учениях и ритуалах мы увидим двоякого рода элементы, с одной стороны, фикси-рованность на

старом родовом предании и его пережитках, с другой - возобновление прошлого, возвращение

забытого спустя долгие промежутки времени Этот последний компонент, прежде

упускавшийся из виду и потому не понятый, мы должны продемонстрировать здесь хотя бы на

одном впечатляющем примере.

Стоит особенным образом подчеркнуть то, с какой необычной мощью утверждает себя

всякий возвращающийся из забвения фрагмент прошедшего, производя неожиданно сильное

воздействие на человеческие массы и заявляя неотразимое притязание на истинность, так что

протесты логики против него ничего не могут. По типу credo quia absurdum. Эту удивительную

черту нельзя понять иначе как по образцу бредовой мании психотиков. Мы уже давно поняли,

что в бредовой идее кроется фрагмент забытой истины, неизбежно извращенной и недопонятой

при своем возвращении в сознание, и что навязчивая убедительность, окружающая бредовую

идею, исходит от этого зерна истины, распространяясь и на наслоившиеся заблуждения

Подобную истину, которую можно назвать исторической, мы должны признать и за

положениями религиозной веры, хотя и несущими на себе черты психотических симптомов, но

в качестве массовых явлений неподверженными проклятию изоляции.

Никакая другая страница религиозной истории не открылась нам с такой ясностью, как

введение монотеизма у евреев и его продолжение в христианстве, если оставить в стороне столь

же полно понятое развитие от звериного тотема к человеческому богу с тем или иным его

регулярным спутником. (Каждый из четырех христианских евангелистов еще имеет своего

любимого животного.) Если считать при первом приближении мировое господство фараона

поводом для возникновения монотеистической идеи, то мы видим, как, оторвавшись от своей

почвы, она переходит к другому народу, после долгого времени латентности завладевает этим

народом, оберегается им как драгоценное сокровище и в свою очередь сберегает ему жизнь,

потому что дарит ему гордость избранничества. Тут религия праотца, с которой связана

надежда на вознаграждение, на исключительность, в конечном счете на мировое господство.

Эта последняя мечтательная фантазия, еврейским народом давно оставленная, жива по сей день

среди его недругов, верящих в заговор <сионских мудрецов>. Мы оставляем за собой право в

одном из последующих разделов показать, как особые свойства заимствованной из Египта

монотеистической религии должны были воздействовать на еврейский народ и устойчиво

формировать его характер через отвержение магии и мистики, стимулирование духовного

восхождения, призыв к сублимации, как осчастливленный обладанием истины, захваченный

сознанием своего избранничества народ пришел к высокой оценке интеллектуализма и к

акценту на этике, и как грозные судьбы, реальные разочарования этого народа сумели усилить

все эти тенденции. Сейчас мы хотим последовать за развитием нашей темы в другом

направлении.

Восстановление прародителя в его исторических правах было великим шагом вперед, но

не могло быть концом. Другие фрагменты предысторической трагедии тоже требовали себе

признания. Что именно привело в движение этот процесс, угадать нелегко. Похоже на то, что в

пред вестии возвращения вытесненного содержания растущее сознание вины овладело

еврейским народом, возможно всем тогдашним культурным миром В конце концов некто из

этого еврейского народа нашел в оправдании казненно го политически религиозного агитатора

повод, позволивший новой, христианской религии отслоиться от иудаизма Павел, римский

иудей из Тарса, подытожил то сознание вины и безошибочно возвел его к соответствующему

предысторическому источнику. Он назвал его <первородным грехом>,- таким преступлением

против Бога, которое могло быть искуплено только смертью. С первородным грехом, по Павлу,

в мир пришла смерть. На деле тем смертельным преступлением было убийство

обожествленного позднее праотца. Само убийство, однако, не стало достоянием памяти, а

вместо него было придумано его фантастическое искупление, так что стало возможным

провозгласить эту фантазию в качестве спасительной вести (Евангелия). Сын Божий в качестве

невиновного позволил умертвить себя и тем самым взял на себя вину всех. На сцену должен

был выступить именно сын, ведь убийство было совершено над отцом. По-видимому, эта

фантазия об избавлении человечества выстраивалась под влиянием старых восточных и

греческих мистерий. Существеннейший вклад внес, похоже, сам Павел. Он был религиозно

одаренным человеком в подлиннейшем смысле слова; темные следы прошлого таились в его

душе, готовые к прорыву в более осознанные сферы.

Что Избавитель безвинно принес себя в жертву, было явно тенденциозным смещением,

затруднявшим логическое понимание, в самом деле, каким образом, дав убить самого себя,

невиновный в убийстве мог взять на себя вину убийц. В исторической действительности

подобное противоречие не имело места <Избавитель> не мог быть никем иным, как главным

виновником, предводителем банды братьев, одолевшей отца. Существовал ли подобный

главный бунтарь и предводитель, на мой взгляд, должно остаться под вопросом. Это очень

даже возможно, но следует принять во внимание еще и то, что каждый в банде братьев,

несомненно, имел желание самому единолично совершить то деяние и так добыть для себя

исключительное положение, предложив посильную замену для уходящей в прошлое, социально

исчезающей отцовской идентификации. Если такого предводителя не существовало, то Христос

- наследник оставшейся неисполненной мечтательной фантазии, если ответ положительный,

то он его последователь и его перевоплощение. Но независимо от того, фантазия ли перед нами

или возвращение забытой реальности, во всяком случае здесь нужно искать истоки

представления о герое, о воителе, который ведь всегда восстает против отца и в том или ином

облике его убивает*. Здесь же - и реальное обоснование <трагической вины> драматического

героя, которую на иных путях трудно уловить Едва ли нужно

* Эрнест Джоунз обращает внимание на то, что бог Митра, убива ющий быка, возможно, изображает этого

предводителя, хвалящегося своим деянием Известно, насколько долго культ Митры боролся с молодым

христианством за окончательную победу сомневаться, что герой и хор в греческой драме представляют

этого самого героя-бунтаря и банду братьев; и не бессмысленная случайность то, что в Средние века театр

вновь начинается с разыгрывания страстей Господних.

Мы уже говорили, что христианский ритуал святого причастия, когда верующий

поглощает кровь и плоть Спасителя, повторяет содержание старой тотемной трапезы,-

конечно, только в его мягком, выражающем почитание, не в его агрессивном смысле.

Амбивалентность, определяющая все отношение к отцу, явственно дала о себе знать в

конечном результате религиозного новаторства. Предназначенное якобы для примирения с

Богом-отцом, оно вылилось в его свержение и устранение. Иудаизм был религией отца,

христианство стало религией сына. Старый Бог-отец уступил место Христу; Христос, Сын,

занял его положение - точно так же, как того жаждал в прадревнюю эпоху каждый сын.

Павел, продолжатель иудаизма, сделался одновременно его разрушителем. Своим успехом он,

конечно, был обязан прежде всего тому обстоятельству, что идеей искупления разбудил

сознание вины в человечестве, но наряду с тем еще и своему отказу от богоизбранничества

своего народа и от его зримого знака, обрезания, так что новая религия смогла стать

универсальной, охватывающей всех людей. Пусть даже в этом шаге Павла сыграло роль его

личное чувство мести из-за противления, встреченного его новшеством в иудаистских кругах,

все равно характер старой религии Атона был тем самым восстановлен, снято ограничение,

приобретенное ею при переходе к новому носителю, еврейскому народу.

Во многих аспектах новая религия означала культурный регресс по сравнению со старой,

иудаистской, что ведь обычно и случается при вторжении или при допущении новых

человеческих масс, стоящих на более низком уровне. Христианская религия не удержала той

высоты одуховления, к которой взметнулся иудаизм. Она уже не была строго

монотеистической, переняла от окружающих народов многочисленные символические

ритуалы, восста новила великое материнское божество и изыскала место для размещения

многих божественных образов политеизма в прозрачной оболочке, хотя и на подчиненных

позициях. Главное - она не замкнулась, как то сделала религия Атона и следовавшая за нею

Моисеева религия, от проникновения суеверных, магических и мистических элементов,

которым на протяжении ближайших двух тысячелетий суждено было явиться тяжелой помехой

умственному развитию.

Триумф христианства был новой победой жрецов Амона над богом Эхнатона, после

полуторатысячелет-него перерыва и на расширившейся исторической арене. И все же в

религиозно-историческом смысле, т. е. в аспекте возвращения вытесненного содержания,

христианство было прогрессом, иудейская религия отныне стала в какой-то мере

окаменелостью.

Стоила бы трудов попытка понять, как получилось, что монотеистическая идея смогла

произвести столь глубокое впечатление именно на еврейский народ, и почему он так цепко за

нее держался. Мне кажется, ответить на этот вопрос можно. Судьба вплотную поставила

еврейский народ перед великим и преступным деянием пра-древности, отцеубийством,

предоставив повод повторить его на личности Моисея, выдающейся отцовской фигуре. В

данном случае имел место <поступок> вместо воспоминания, столь часто происходящего во

время аналитической работы с невротиками. На побуждение к воспоминанию, внушенное

евреям учением Моисея, они реагировали, однако, отрицанием своего поступка, остались при

почитании великого отца и заградили себе тем самым доступ к точке, от которой позднее Павлу

предстояло строить продолжение праистории. Едва ли безразлично или случайно то, что

насильственное умерщвление другого великого человека стало отправным пунктом также и для

религиозного творчества Павла,- человека, которого небольшое число приверженцев в Иудее

принимало за сына Божия и за провозвещенного мессию и на которого позднее перешел

фрагмент приписанной Моисею истории детства, но о котором мы в действительности едва ли

знаем больше достоверного, чем о самом Моисее,- не знаем, был ли он на самом деле великим

учителем, изображенным у евангелистов, или, скорее, факт и обстоятельства его смерти стали

решающими для значения, приобретенного его личностью. Павел, ставший его апостолом, его

самого не знал.

Установленное Зеллином по некоторым деталям предания, поразительным образом без

всякого доказательства принятое молодым ГЈте, убийство Моисея его еврейским народом*

становится так необходимой составной частью

Израиль в пустыне> Том 7 Веймарского издания, с. 170 213

нашей конструкции, важным связующим звеном между забытым событием прадревности и

его позднейшим выходом наружу в форме монотеистических религий*. Заманчиво

предположить, что раскаяние в убийстве Моисея дало стимул для мечтательных фантазий о

мессии, призванном возвратиться, принеся своему народу избавление и обещанное мировое

господство. Если Моисей был тем первым мессией, то Христос стал его заместителем и

преемником, так что и Павел мог с известной исторической оправданностью кричать народам:

смотрите, мессия действительно пришел, на ваших же глазах он был убит. Тогда и в

воскресении Христовом есть частица исторической правды, ибо он был возвратившимся

праотцом первобытной орды, преображенным и в качестве сына взошедшим на место отца.

Бедный еврейский народ, который с укоренившейся жестоковыйностью продолжал

отрицать совершенное отцеубийство, с течением времени тяжко расплатился за это. Снова и

снова ему ставили на вид: вы убили нашего Бога. И этот упрек справедлив, если услышать его в

правильном переводе. Он гласит тогда, отнесенный к истории религий: вы не хотите

признаться, что убили Бога (прообраз бога, праотца и его позднейшие перевоплощения). Здесь

должно было бы следовать добавление: мы, конечно, сделали то же самое, но мы в этом

сознались и с тех пор искупили свою вину. Не все упреки, которыми антисемитизм преследует

потомков еврейского народа, могут апеллировать к подобному оправданию. Феноменальная

интенсивность и устойчивость ненависти других народов к евреям должна, естественно, иметь

более чем одну причину. Можно найти целый ряд причин, многие явно извлечены из

реальности и не требуют себе истолкования, другие более глубокие, коренящиеся в тайных

источниках, в них можно было бы видеть специфические мотивы. Из числа первых упрек в

пришлости, пожалуй, самый негодный, потому что во многих местностях, где сегодня бушует

антисемитизм, евреи принадлежат к древнейшим слоям населения или даже оказались на месте

раньше, чем нынешние обитатели. Это справедливо, например, в отношении города КЈльна,

куда евреи пришли вместе с римлянами прежде, чем он был захвачен германцами.

* См. по этой теме известные соображения Фрезера, <Золотая ветвь>, т. III , <Умирающий бог>.

Другие обоснования ненависти к евреям сильнее, скажем, то, что они живут большей

1   2   3   4   5   6   7   8   9

Схожі:

З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия iconДокументи
1. /Фрейд Зигмунд/3Ф Зловещее.doc
2. /Фрейд...

З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия iconИнформационное письмо львовское философское объединение «Cogito» Кафедра философии Национального университета «Львовская политехника» Кафедра философии и экономики Львовского национального медицинского университета имени Данила Галицкого
Философия, религия и эзотерика о влиянии человек на мир: традиционные и современные подходы
З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия iconДокументи
1. /психоанализ/Вайсс Дж Как работает психотерапия.doc
2. /психоанализ/Винникот...

З. Фрейд человек моисей и монотеистическая религия iconДокументи
1. /психоанализ/Вайсс Дж Как работает психотерапия.doc
2. /психоанализ/Винникот...

Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи