Монография Волгоград «Парадигма» icon

Монография Волгоград «Парадигма»




НазваМонография Волгоград «Парадигма»
Сторінка1/11
Дата22.05.2013
Розмір2.43 Mb.
ТипМонография
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


С. Г. ВОРКАЧЕВ


ИДЕЯ ПАТРИОТИЗМА

В РУССКОЙ ЛИНГВОКУЛЬТУРЕ

Монография


Волгоград

«Парадигма»


2008

ББК 81


В 75


Работа выполнена при поддержке

Российского гуманитарного научного фонда

проект № 07-04-38401 а/Ю


Рецензенты:


д-р филол. наук, проф. В. И. Карасик;

д-р филол. наук, проф. В. Б. Кашкин;

д-р филол. наук, проф. О. А. Леонтович.




В 75

Воркачев С. Г.

Идея патриотизма в русской лингвокультуре:

монография. Волгоград: Парадигма, 2008. – 199 с.

ISBN 978-5-903601-06-6



В монографии исследуются представления о любви к родине в русском языковом сознании на материале этических, художественых и масс-медийных текстов, лексикографии, паремиологии, поэзии и в ответах респондентов.

^

Адресуется широкому кругу лингвистов и всем, кто интересуется проблемами лингвокультурологии.


ББК 81


ISBN 978-5-903601-06-6 © С. Г. Воркачев, 2008


ОГЛАВЛЕНИЕ


Введение………………………………………………….

1. От лингвоконцептологии к лингвоидеологии………

2. Идея патриотизма…………………………………….

2.1 «Родная нация»…………………………………

2.2 «Отечество славлю, которое есть»………………

2.3 «Родная родина»………………………………….

2.3.1 Паремиология родины…………………….

2.3.2 Образы родины…………………………….

2.3.3 Слово «родина»……………………………

2.4 «Кубань, ты наша родина»………………………

2.5 «Что же будет с Родиной и с нами?»....................

2.6 «Да не робей за отчизну любезную»…..............

2.7 «Геном Родины»: метаморфозы метафоры……

2.8 «Любовь, которая никогда не бывает взаимной»

2.9 «Эта страна»……………………………………..

Заключение……………………………………………..

Литература………………………...................................

4

10

27

27

39

47

60

62

66

80

91

115

143

165

175

183

188

Городу-герою

Волгограду

посвящается


ВВЕДЕНИЕ


Зачатки патриотизма как отношения к границам «своего пространства», физического и символического, возникли, очевидно, еще в доисторические времена из чувства родовой кровной связи и ощущения коллективной самоидентификации. Длительное время оставаясь достаточно сложной составляющей социальной психологии, патриотизм оформился идеологически лишь с образованием наций и национальных государств в эпоху буржуазных революций и представляет собой психологический и нравственный принцип, определяющий отношение людей к своей стране, включающий идеологические и семиотические построения, эмоциональные проявления, социальные императивы и определенные поведенческие стереотипы.

Ядро семантической области идеи патриотизма образует понятие родины – социальной, политической, семиотической и культурной среды обитания народа, совпадающее в своих основных предметных признаках с понятием нации, – поэтому, очевидно, в настоящее время её теоретическое осмысление осуществляется не только в трудах по психологии и этике (см.: Макаров 1990; Попов 2005 и пр.), но и в работах по национализмоведению и исторической энтологии (см.: Андерсон 2001, Вердери 2002, Геллнер 2002; Лурье 1997, Малахов 2005, Мнацаканян 2004, Сикевич 1999; Хобсбаум 2002 и пр.).

Теоретически, границы «личного пространства» могут раздвигаться от своего угла до Вселенной, однако практически на нашей планете, где «ничьей земли» нет уже несколько десятков тысячелетий, границы родины и чужбины устанавливаются человеком, скорее, исходя из собственной адаптивности и восприятия «чужого», – вот почему, очевидно, «апории» национализма и космополитизма, имевшие хождение еще в Античности (Fumus patriae igne alieno melior est – «Дым отечества ярче огня чужбины»; Ubi bene, ibi patria – «Где хорошо, там и Родина») и сформулированные Владимиром Соловьевым, и по сей день остаются неразрешимыми: «мы должны любить свой народ и служить его благу всеми средствами, а к прочим народам имеем право быть равнодушными; в случае же столкновения их национальных интересов с нашими мы обязаны относиться к этим чужим народам враждебно» и «народность есть только натуральный факт, не имеющий никакого нравственного значения; у нас нет обязанностей к народу как такому (ни к своему, ни к чужим), и только к отдельным людям без всякого различия народностей» (Соловьев 1990, т. 1: 358). Афористика же и поэзия, отражая извечную коллизию «cвоего» и «чужого», свидетельствуют о том, что патриотизм в целом предстает скорее положительным, чем отрицательным нравственным чувством. Ср.: «Самые большие подвиги добродетели были совершены из любви к отечеству» (Руссо); «В ком нет любви к стране родной, / Те сердцем нищие калеки» (Шевченко); и: «Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур» (Чаадаев).

В сознании русского народа, отстоявшего свою страну в двух отечественных войнах, несмотря на его «бродячий дух» – русские поселения можно встретить в Калифорнии и Чили – «отчизнолюбие» (Даль 1998, т. 2: 724) от века занимало место, значимость которого не менялась, называлась ли Россия петровским «Отечеством» или сталинской «Родиной»: «Два чувства дивно близки нам, / В них обретает сердце пищу: / Любовь к родному пепелищу, / Любовь к отеческим гробам» (Пушкин). Патриотизм здесь – пока еще не «удел водопроводчиков и людей ниже их по классу» (АиФ 2005, 31).

Максимализм русского человека, производный, видимо, от его «широты души» и невозможности «пребывать в середине душевной жизни» (Бердяев 2004: 388), в полной мере распространяется и на патриотизм: внушительный мартиролог героев, отдавших свою жизнь за Отечество, дополняется не менее внушительным списком изменников Родины, массовому героизму в годы Великой Отечественной войны противостоит переход на сторону врага целой армии.

Подобно гегелевской «сове Минервы», сова (или какая-то иная символическая птица) лингвоконцептологии так же «начинает свой полет лишь с наступлением сумерек», когда «некая форма жизни стала старой» (Гегель 1990: 55) – когда семантика базовых ценностей культуры теряет свою определенность и начинает дезинтегрироваться. Интерес к составляющим синонимического ряда «родина», «отчизна» и «отечество» возник не сегодня: еще академик В. В. Виноградов тогда, когда никто из жителей державы и усомниться не мог в ценности и праве на существование патриотизма, уже обратил внимание на употребление этих лексем (см.: Виноградов 1959: 221). Объектом же особого внимания «концепт Patria» (В. Н. Телия) в русском языке становится где-то с начала 90-х годов прошлого века – со времени распада СССР и становления лингвокультурологии (см.: Wierzbicka 1995; Степанов 1997: 510–519; Телия 1997; 1999; 2001; Тер-Минасова 2000: 176–187; Сандомирская 1999; 2001).

Еще до недавних пор патриотическая идея в национальном сознании была культовой: не было такой жертвы, которую можно было бы не принести на «алтарь Отечества»; на протяжении почти семи десятилетий слово «бог» писалось с маленькой буквы, а слово «Родина» с большой. Однако, с разделением общества на «патриотов» и «демократов», «националистов» и «предателей» (см.: Тер-Минасова 2000: 180) Отечество отделилось от Родины: первое стало ассоциироваться с Россией, «верой и царем» («За веру, царя и Отечество»), вторая – с СССР и Сталиным («За Родину, за Сталина»).

Центральная категория идеи патриотизма – ментальное образование, стоящее за лексемами «родина», «отечество» и «отчизна» – это, безусловно, концепт, причем концепт лингвокультурный, для адекватного описания которого одних только «мыслительных картинок», схем, фреймов и сценариев (см.: Бабушкин 1996: 19–27) явно недостаточно: этнокультурный «остаток» концептуальной семантики здесь, очевидно, «когнитивными сетями» не улавливается. Этот концепт с полным правом можно отнести к числу ментальных единиц, входящих в «общий алфавит культуры» (Сандомирская 2001: 16) носителей современного русского языка.

Семантическая реалия, имя которой – «родина», по всем признакам (см.: Воркачев 2005: 77) соответствует лингвокультурному концепту: обладает высокой номинативной плотностью, переживается эмоционально при попадании в фокус сознания и её имя включено в сеть ассоциативных связей, сложившихся в лексической системе языка.

Так же, как и концепт «любовь», он телеономен – концентрирует в себе представления человека о смысле жизни как о том, самом дорогом, ради чего стоит жить и не жалко умереть; именно на нем, по утверждению поэта, «…основано от века, / По воле Бога самого, / Самостоянье человека, / Залог величия его» (Пушкин).

Как и в любом лингвоконцепте высшего уровня, где отражаются представления человека о духовных ценностях (см.: Воркачев 2004: 47–49), в семантическом составе «родины» выделяются понятийная (дейктическая), метафорически-образная и значимостная составляющие. Помимо этого, здесь в полной мере представлена составляющая аксиологическая, отражающая оценочное отношение носителей лингвокультуры к содержанию концепта (о ценностной составляющей см.: Карасик 2004: 117–118).

Может быть, прежде всего, лингвокультурный концепт «родина» – сущность идеологическая в том смысле, что в нем отражаются представления общества (или его части) о самом этом обществе и о его идеальном устройстве. Можно сказать также, что этот концепт латентно этнонимичен: в нем в «свернутом» виде присутствуют взгляды этноса на самого себя как на носителя определенной культуры и оценка собственного «национального характера».

Семантически, подобно концепту «счастье», он «гибриден»: содержит денотатную, дейктическую часть, позволяющую соотнести его с хронотопом определенной страны и определенного государства, и оценочно-эмоциональную часть, собственно и составляющую его специфику. Родина – это как раз то, что остается от страны, когда из неё «вычитаются» география и политическое устройство: нечто «необъяснимое, что люди и любят больше всего другого» (АиФ 2005, № 42).

Обращение к исследованию идеи патриотизма на сегодняшний день тем актуальнее, что сейчас в мире действуют две противоположные тенденции, проявляющиеся в процессах интеграции и дезинтеграции национальных единств: глобализации и распада многонациональных образований. За последние десятилетия в одночасье и почти безболезненно распалась «великая и могучая держава» – СССР, на грани дезинтеграции была Российская федерация. Все это, безусловно, не могло не отразиться на идее патриотизма и представлениях о Родине носителей русского языкового сознания.

Понятие Родины и чувство патриотизма, помимо мобилизующей и терапевтической, выполняют еще и диагностическую функцию: свидетельствуют о степени единства общества, поскольку, как утверждал еще Цицерон, «только одно отечество заключает в себе то, что дорого всем», и если любовь к нему угасает, то это наводит мысль о том, что «подгнило что-то в Датском государстве».

Язык в своей лексической части, как известно, абсорбирует и архивирует в отраженном виде любые исторические изменения, происходящие в обществе, и изучение лингвокультурных представлений и Родине и любви к ней, зафиксированных в корпусе текстов, созданных на русском языке, поможет, может быть, дать ответ на вопрос «Что же будет с Родиной и с нами?» (Шевчук) и определиться с тем, готовы ли мы «положить душу за то, чтобы все было по-старому, по-русски – и дороги, и дураки» (Пьецух 2006: 423) или же мы способны пожертвовать чем-то своим, далеко не лучшим, и позаимствовать что-то чужое, желательно лучшее.

В работе патриотизм рассматривается как лингвокультурная идея: сложное семантическое образование гиперонимического типа, включающее в себя концепты и «антиконцепты» – родину и чужбину, «свое» и «чужое». В ней исследуется также эволюция идеи патриотизма в представлениях русской языковой личности начиная с 17 века по настоящее время.

Ядро идеи патриотизма, безусловно, образует понятие родины, вербализуемое в русском языке преимущественно с помощью лексем «патриотической триады» – «родина», «отечество» и «отчизна», описание функционирования которых в корпусе текстов русского языка входит в конкретные задачи исследования.

Материалом для исследования послужил корпус текстов русского языка, отобранных из речевых произведений научного, масс-медийного, поэтического, лексикографического и паремиологического дискурсов, а также представленных в ответах респондентов в ходе языкового эксперимента.

Цель и задачи исследования определяют композиционную структуру работы. Она состоит из общетеоретического раздела, посвященного проблемам лингвоконцептологии и становлению лингвоидеологии, и главы, в которой собственно описывается идея патриотизма: соотношение родины и нации, родина большая и родина малая, этимологическая составляющая слова «родина», карнавализация патриотизма, «патриотическая триада» в ответах респондентов и она же в Корпусе русского языка.

И, наконец, я хочу выразить искреннюю признательность проф. В. И. Карасику, в дружеских беседах с которым в городе-герое Волгограде и родилась идея этой книги.

Глава 1


^ ОТ ЛИНГВОКОНЦЕПТОЛОГИИ

К ЛИНГВОИДЕОЛОГИИ


«Лингвокультурологический поворот», начавшийся в российском языкознании полтора десятка лет назад, по своей значимости сопоставим, наверное, с лингвистическим поворотом в философии середины прошлого века, в результате которого язык стал рассматриваться как предельное онтологическое основание мышления и деятельности (Витгенштейн, Гуссерль, Хайдеггер). В случае лингвокультурологии это основание стало усматриваться в симбиозе языка и культуры: в задачи этой научной дисциплины входит изучение и описание взаимоотношений языка и этноса, языка и народного менталитета. На сегодняшний день становится вполне очевидным, что с антропоцентрической переориентацией парадигмы гуманитарного знания общая направленность лингвистической науки на установление соответствий между структурой универсальных логических и специфических языковых (главным образом грамматических) категорий сменилась направленностью на выявление различий семантики инвариантных категорий философии (преимущественно этики) и психологии и их вариативных реализаций в лексике конкретных этнических языков (см.: Воркачев 2007а: 10–11).

Имя «концепт» (лат. conceptus/conceptum) – номинант семиотической категории, родившееся в длительном средневековом споре ученых-схоластов о природе универсалий и в классической латыни зафиксированное лишь в значениях «водоем», «воспламенение», «зачатие» и «плод (зародыш)» (см., например: Дворецкий 1949: 195), этимологически представляет собой семантический аналог русского слова «понятие». В российской науке о языке, где оно активно используется в качестве протермина («зонтикового термина») с начала 90-х годов, оно обрело новую, заметно более насыщенную событиями жизнь, выстояв в конкурентной борьбе с такими претендентами, как «лингвокультурема» (Воробьев 1997: 44–56), «мифологема» (Базылев 2000: 130–134), «логоэпистема» (Верещагин–Костомаров 1999: 70; Костомаров–Бурвикова 2001: 32–65), так и не поднявшимися над уровнем авторских неологизмов (см. подробнее: Воркачев 2003: 5–6).

Несмотря на сомнения в его методологической состоятельности («концепт – это квазиметодологическая категория» – Сорокин 2003: 292), концепт, безусловно, представляет собой прежде всего гносеологическое, эвристическое образование – «ментефакт» (Красных 2003: 155), как и артефакт, определяемое своей функцией: в данном случае функцией инструмента и единицы познания. Если, в целом, utilitas expressit nomina rerum, то потребность гносеологическая вызвала к жизни понятие и имя концепта так же, как и понятия и имена всех иных семиотических категорий.

В то же самое время концепт как «объект из мира “Идеальное”» (А. Вежбицкая) обладает собственным субъективным и межсубъектным бытием и, тем самым, собственной онтологией. Свою судьбу, очевидно, имеют не только книги (habent fata sua libelli), но и научные понятия, не составляет исключения, видимо, в этом плане и «концепт». Родившись около десяти столетий тому назад в качестве имени для обозначения духовных сущностей, созданных человеком для понимания самого себя и обеспечивающих связь между разнопорядковыми идеями мира (см.: Неретина 1995: 63, 85, 118–120), сейчас он проходит этап номинативного апогея, когда концептом называют практически все что угодно, от пород дерева (концепт «рябина» – Морозова 2003: 450), предметов корабельного оборудования (концепт «якорь» – Солнышкина 2002: 431), элементов рельефа местности и пейзажа (концепт «гора» – Ракитина 2003: 291; концепт «луна» – Зайнуллина 2003: 240; концепт «солнце» – Колокольцева 2003: 242; концепт «море» – Ракитина 2001), прецедентных феноменов Великой Отечественной войны (концепты «концлагерь», «душегубка», «боевой листок» – Лавриненко 2008: 15–16) до разновидностей бытового хамства (концепт «мат» – Супрун 2003: 158), застолья (Ма Яньли 2004) и алкогольных напитков.

«Концепт» в нетерминологическом, свободном употреблении – синоним понятия. Терминологизируясь, он немедленно становится неким «паролем» – свидетельством принадлежности автора текста к определенной научной школе, последователи которой объединены общими теоретическими и методологическими взглядами на сущность и природу своего предмета исследования. В российской лингвистической традиции «концепт», воссозданный для компенсации возникшей эвристической неадекватности классических понятия, представления и значения (подробнее см.: Воркачев 2002: 82–92), в качестве термина «принадлежит» (belongs) главным образом когнитивной лингвистике и лингвокультурологии.

В лингвокогнитологии концепт – «термин, служащий объяснению единиц ментальных или психических ресурсов нашего сознания и той информационной структуры, которая отражает знание и опыт человека; оперативная содержательная единица памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга (lingua mentalis), всей картины мира, отраженной в человеческой психике» (Кубрякова и др. 1996: 90) – одним словом, инструмент и продукт структурирования любых смыслов, выступающих в форме фреймов, сценариев, схем (см.: Бабушкин 1996: 19–35), «узлов» в семантической сети (см.: Медведева 1999: 29) и пр. Естественный язык здесь выступает лишь средством, обеспечивающим исследователю доступ к «языку мозга», поскольку, как заметила А. Вежбицкая, «мы можем добраться до мысли только через слова (никто еще пока не изобрел другого способа)» (Вежбицкая 1999: 293).

«Концепт» в лингвокультурологических текстах – это, прежде всего, вербализованный культурный смысл, и он «по умолчанию» является лингвокультурным концептом (лингвоконцептом) – семантической единицей «языка» культуры, план выражения которой представляет в свою очередь двусторонний языковой знак, линейная протяженность которого, в принципе, ничем не ограничена (см.: Телия 2002: 92; 2004: 681). Определяющим в понимании лингвоконцепта выступает представление о культуре как о «символической Вселенной» (Кассирер), конкретные проявления которой в каком-то «интервале абстракции» (в сопоставлении с инокультурой) обязательно этноспецифичны. Тем самым, ведущим отличительным признаком лингвоконцепта является его этнокультурная отмеченность. В то же самое время язык в лингвокультурологии – не только и не столько инструмент постижения культуры, он – составная её часть, «одна из её ипостасей» (Толстой 1997: 312). Собственно говоря, внимание к языковому, знаковому «телу» концепта и отличает его лингвокультурологическое понимание от всех прочих: через свое «имя», совпадающее как правило с доминантой соответствующего синонимического ряда, лингвоконцепт включается в лексическую систему конкретного естественного языка, а его место в последней определяет контуры его «значимостной составляющей» (см. подробнее: Воркачев-Воркачева 2003: 264).

Концепт – синтезирующее лингвоментальное образование, методологически пришедшее на смену представлению (образу), понятию и значению и включившее их в себя в «снятом», редуцированном виде – своего рода «гипероним» (Колесов 2002: 122) последних. В качестве «законного наследника» этих семиотических категорий лингвоконцепт характеризуется гетерогенностью и многопризнаковостью, принимая от понятия дискурсивность представления смысла, от образа – метафоричность и эмотивность этого представления, а от значения – включенность его имени в лексическую систему языка.

Важным следствием многомерности семантического состава лингвоконцепта является его внутренняя расчлененность (см.: Филатова 2006: 62) – «дискретная целостность смысла» (Ляпин 1997: 19), не позволяющая включать в число концептов «семантические примитивы» – например, такие операторы неклассических модальных логик, как ‘желание’ и ‘безразличие’, приобретающие статус лингвоконцепта лишь с «погружением» в культуру, где они перевоплощаются в «страсть» и «равнодушие» соответственно.

К другим отличительным признакам лингвоконцепта относятся также:

«Переживаемость» – концепты не только мыслятся, но и эмоционально переживаются (см.: Филатова 2006: 61), будучи предметом симпатий и антипатий (см.: Степанов 1997: 4I) – и способность интенсифицировать духовную жизнь человека: менять её ритм при попадании в фокус мысли (см.: Перелыгина 1998: 5) – то, что психологи называют «сентимент» (см.: Drever 1981: 267).

Cемиотическая («номинативная» – Карасик 2004: 111) плотность – представленность в плане выражения целым рядом языковых синонимов (слов и словосочетаний), тематических рядов и полей, пословиц, поговорок, фольклорных и литературных сюжетов и синонимизированных символов (произведений искусства, ритуалов, поведенческих стереотипов, предметов материальной культуры), что напрямую связано с релевантностью, важностью этого концепта в глазах лингвокультурного социума, аксиологической либо теоретической ценностью явления, отраженного в его содержании.

^ Ориентированность на план выражения – включенность имени концепта в ассоциативные парадигматические и синтагматические связи, сложившиеся в лексической системе языка, в семиотическом «теле» которого этот концепт опредмечивается: «значимость» этого имени и включенность его в ассоциативную сеть «вещных коннотаций» (Успенский 1979) – наличие специфической языковой метафорики.

Многомерность лингвоконцепта проявляется в присутствии в его семантике нескольких качественно отличных составляющих (слоев, измерений и пр.).

Исследователи расходятся здесь в основном лишь относительно количества и характера семантических компонентов:

1. «Дискретная целостность» концепта образуется взаимодействием «понятия», «образа» и «действия», закрепленных в значении какого-либо знака (см.: Ляпин 1997: 18).

2. В концепте выделяются понятийная и эмоциогенная стороны, а также «все то, что делает его фактом культуры» – этимология, современные ассоциации, оценки (см.: Степанов 1997: 41).

3. Лингвоконцепт образуется также единством ценностной, образной и понятийной сторон (см.: Карасик 2004: 109).

4. В семантическом составе лингвоконцепта выделяются понятийная, отражающая его признаковую и дефиниционную структуру, образная, фиксирующая когнитивные метафоры, поддерживающие концепт в языковом сознании, и значимостная, определяемая местом, которое занимает имя концепта в языковой системе, составляющие (см.: Воркачев 2002: 80).

5. И, наконец, смысловое единство концепта обеспечивается последовательностью его «проявления в виде образа, понятия и символа» (Колесов 2002: 107), где образ представляет психологическую основу знака, понятие отражает логические функции сознания, а символ – общекультурный компонент словесного знака (см.: Колесов 2002: 42).

Из нескольких разнородных составляющих концепта определяющее начало, как правило, приписывается какой-либо одной.

«Окультурация» концепта-понятия как логической категории – превращение его в лингвоконцепт – возможна лишь через оязыковление: придание ему имени и включение последнего в систему лексико-семантических ассоциативных связей определенного этнического языка – вот почему, как уже говорилось, логические операторы становятся лингвоконцептами только получив культурное, «языковое» имя.

Вхождение «понятия-космополита» в культурное пространство конкретного этнического языка может, в принципе, осуществляться двумя путями: для абстракций – через установление несвободных сочетаемостных связей его имени и, тем самым, обретение образных коннотаций (см.: Чернейко 1995); для реалий – через символизацию имени как удвоение его плана содержания, когда первоначальный схематический образ (представление), к которому отправляет это имя, становится символом и уже сам отправляет к какому-то иному смысловому комплексу (см. определение символа: Лосев 1970: 10; Радионова 1999: 614), который и составляет существо содержания концепта. Вот почему, кстати, выглядят не совсем удачными номинации вида «концепт березы», «концепт черемухи», «концепт матрешки» и пр., поскольку ассоциируемые с березой, черемухой и матрешкой представления о «средней России», «русской весне» и «русской душе» закрепленны за образами этих реалий, а вовсе не за соответствующими звукокомплексами (см.: Резчикова 2004: 59).

Наиболее последовательным и убедительным представляется отнесение лингвокультурных концептов к числу единиц ментальности/менталитета – категорий, через которые описывается национальный (этнический) характер (см.: Колесов 1999: 81; 112; 2004: 15). «Ментальность» и «менталитет» в русском языке – этимологические дублеты и паронимы, стремящиеся к расподоблению и приобретению «самостийного» значения. Они могут даже терминологически употребляться в качестве синонимов (ср.: «Ментальность или менталитет определяет мировоззренческую структуру сознания…» – Колесов 1999: 138), однако иногда они все-таки семантически разводятся (ср.: «Ментальность – это миросозерцание в категориях и формах родного языка»; «Менталитет – категория, которая отражает внутреннюю организацию и дифференциацию ментальности» – Маслова 2001: 49). Термин «менталитет», при том, что он отмечен определенной отрицательной коннотацией, связанной с существованием неких этнически врожденных предрасположенностей (см.: Донец 2001: 301), отсылает скорее к модальной специфике национального восприятия и постижения действительности (см.: Попова-Стернин 2001: 65) – «им объясняют то, что в культуре и истории других народов кажется странным и непонятным» (Хроленко 2004: 45). Если ментальность – это способ видения мира вообще, то менталитет – набор специфических когнитивных, эмотивных и поведенческих стереотипов нации (см.: Воркачев 2002: 84–85).

Признание лингвоконцепта единицей менталитета по существу возвращает лингвистику к проблеме соотношения языка и мышления, наиболее рельефно сформулированной в гипотезе «лингвистической относительности» Сэпира-Уорфа: родной язык полностью («сильный» вариант гипотезы) либо отчасти (её «слабый» вариант) определяет мировосприятие своих носителей, поскольку, как еще утверждал предтеча этнопсихолингвистики и лингвокультурологии Вильгельм фон Гумбольдт, «человек думает, чувствует и живет только в языке» (Гумбольдт 1985: 378), а сам «язык есть способ мироистолкования» (Гадамер).

Если ментальность/менталитет образуется совокупностью лингвоконцептов и не существует вне форм родного языка (см.: Колесов 1999: 138; 2002: 260), то роль последних в формировании национального характера отнюдь не однозначна (см.: Карасик 2004: 175): вполне естественно, категории, наиболее существенные для определенной лингвокультуры – её «опорные точки» (Колесов 1999: 112), находят выражение не только в лексике, но и в грамматике конкретного естественного языка (время, например). Можно соглашаться или нет с выводом о внеположенности «локуса контроля» модальной (усредненной) русской личности – её готовности перекладывать ответственность за свою судьбу на внешние обстоятельства – на основании наличия в языке специфических безличных конструкций: «Его переехало трамваем, убило молнией» (см., например: Вежбицкая 1997: 73–76). Русский фатализм вполне согласуется с другими специфически национальными чертами, унаследованными от вековой необходимости русского человека подчинять свою волю воле большинства, откуда и «соборность», и «коллективизм», и «самодержавие». Однако маловероятно, чтобы свободный порядок слов в предложении и отсутствие артикля в русском языке свидетельствовали о бессознательном ощущении мира его носителями как бесструктурного, неопределенного и нелогичного образования (см.: Мельникова 2003: 117, 126, 128) – ведь фиксированный порядок слов и артикль отсутствовали, например, в латыни, что нисколько не мешало древнеримскому ratio.

Можно полагать, что особенно существенно влияние на национальный характер «дублетных лингвоконцептов», не находящих аналогов в других языках, таких, как «правда» и «справедливость», «совесть» и «сознание» и др. Так, для западного менталитета правосудие и справедливость сливаются в едином концепте, о чем на самом поверхностном уровне свидетельствует отсутствие для них различных имен: в английском, французском, испанском, итальянском и пр. языках для их обозначения используется лексема, этимологически производная от латинского слова justitia. В русском же языке этический и юридический аспекты правосознания кардинально разводятся, а концепт «справедливость» в паремиологии получает имя правды, которая успешно противостоит законности как чему-то формальному и внешнему по отношению к совести, которая одна только может быть действительно справедливым судиёй. Русская паремиология передает крайне негативное отношение обыденного российского сознания к закону и его чиновникам – «судейским», противопоставляет правосудие и суд совести, формальное право и правду-справедливость: «Где суд, там и неправда»; «В суд пойдешь, правды не найдешь»; «Закон – дышло, куда повернул, туда и вышло»; «Все бы законы потонули да и судей бы перетопили» (см.: Воркачев 2003б: 51–52).

Лингвокультурная концептология (см.: Воркачев 2002; 2004: 10–15), как представляется, выделилась из лингвокультурологии в ходе переакцентуации и модификации компонентов в составе намеченной Эмилем Бенвенистом триады «язык, культура, человеческая личность» (Бенвенист 1974: 45), в которой «человеческая личность» сводится к сознанию (ср.: «исследовательское поле лингвокультурной концептологии формируется трихотомией “язык – сознание – культура”» – Слышкин 2004: 8), точнее к совокупности образующих его «сгустков смысла» – концептов.

Несмотря на то, что лингвоконцептологи к настоящему времени относительно едины в понимании объекта своего научного интереса как некого культурного смысла, отмеченного этнической специфичностью и находящего языковое выражение (см.: Воркачев 2001: 66–70), видовая пролиферация этого объекта, как представляется, дает повод обратиться к «биологической метафоре»: разновидности лингвоконцептов в пределах дефиниционной формулировки растут, «как трава» – не имея под собой какого-либо последовательного классификационного основания (см.: Сорокин 2003: 288), что весьма затрудняет их типологию. Объясняется это в первую очередь, видимо, тем, что сам дефиниционный признак «этнокультурная специфика» отнюдь не однозначен и допускает множество толкований в зависимости от того, распространяется ли эта специфика лишь на семантику концепта или же она затрагивает также и способы его вербализации, как определяется статус «внутренней формы» лексических единиц, «оязыковляющих» концепт, и включается ли концепт в число формант ментальности в целом или же менталитета как части последней.

Прежде всего, в самом первом приближении, неопределенность дефиниционного признака приводит к «узкому» и «широкому» пониманию лингвоконцепта.

В узком «содержательном» понимании, продолжающем на новом уровне абеляровскую традицию, лингвоконцепты – это «понятия жизненной философии», «обыденные аналоги мировоззренческих терминов» (Арутюнова 1993: 3–6; 1999: 617–631), закрепленные в лексике естественных языков и обеспечивающие стабильность и преемственность духовной культуры этноса. Как таковые, они представляют собой единицы обыденного философского (преимущественно этического) сознания, аксиологически окрашены, мировоззренчески ориентированы и предназначены «быть индикатором основных человеческих смыслов и ценностей» (Красиков 2003: 13).

В узком «формальном» понимании лингвоконцепты – это семантические образования, стоящие за словами, которые не находят однословных эквивалентов при переводе на другие языки (см.: Нерознак 1998: 85).

К лингвоконцептам в широком «содержательном» понимании можно отнести любой вербализованный культурный смысл, в какой-то мере отмеченный этнической спецификой вне зависимости от её значимости (существенности-случайности) для национального характера: «дом» (см.: Медведева 2001; Коваленко 2003), «быт» (см.: Рудакова 2001), «деньги» (см.: Панченко-Боштан 2002), «Америка» (см.: Гришина 2003), «Европа» (см.: Керимов 2003) «спорт» (см.: Панкратова 2002), «музыка» (см.: Сапрыкина 2003), «метель» (см.: Хайчевская 2000), «гроза» (см.: Адонина 2004), «чистота» (см.: Кондратьева 2005) и пр. – в самом деле, если хорошенько поискать пару языков для сопоставления, то семантика практически любой лексической единицы окажется этноспецифичной.

К лингвоконцептам в широком «формальном» понимании относятся культурные смыслы, закрепленные за именем, обладающим специфической «внутренней формой» – признаком, положенным в основу номинации, в реализации которого наблюдается серийность, массовидность.

Типология лингвоконцептов может основываться на «кванторизуемых» признаках, определяющих возможность их вариативности: уникальность-универсальность, индивидуальность-социальность и уровень абстрактности.

Деление на концепты-универсалии, присутствующие в любой лингвокультуре (счастье, мир, любовь, свобода, вера и пр.), и концепты-уникалии – идиоэтнические (см.: Вежбицкая 1999: 291–293; Алефиренко 2002: 259–261) – в достаточной мере условно, поскольку идиоэтничность частично присутствует и в концептах-универсалиях, отличающихся от одного языкового сознания к другому своим периферийным семантическим составом и способами его иерархической организации.

Деление лингвоконцептов на индивидуальные (идеостилевые), групповые и национальные основывается на том очевидном факте, что любое общество состоит из отдельных личностей и, как правило, в нем выделяются определенные социальные группы, обладающие собственными концептосферами (см.: Карасик 2004: 118), в которых индивидуальные и национальные концепты специфически модифицируются.

В основу типологии лингвокультурных концептов может быть положен также уровень абстракции их имен, отправляющих к концептам-универсалиям духовной культуры и образованных путем гипостазирования предикатов – свойств и отношений (счастье, красота, свобода и пр.), с одной стороны, и к концептам-символам – окультуренным реалиям (матрешка, черемуха, береза и пр.), с другой. Между этими семантическими полюсами лежит «серая зона». Эта зона включает эмоциональные концепты (см.: Красавский 2001), ближе всего стоящие к концептам-духовным сущностям и воплощающие субъективность, которые занимают промежуточное положение между предметной (наблюдаемой) и абстрактной (метафизической) областями (см.: Чернейко 1997: 111). В ней же находятся лингвоконцепты «среднего уровня», которые могут быть описаны в терминах когнитивной лингвистики – «мыслительных картинок», схем, фреймов, сценариев и пр. (см.: Лю Цзюань 2004).

И, наконец, видовое деление лингвоконцептов может идти по линии предметной области, к которой они отправляют: помимо эмоциональных концептов, о которых речь уже шла (см. еще: Дорофеева 2002), в качестве концептов могут рассматриваться также универсальные, наличествующие в любой этнокультуре онтологические (пространство и время – см.: Мечковская 2000; Карасик 2004: 177–184; Красных 2003а), гносеологические и семиотические (см.: Савинова 2000; Полиниченко 2004), иллокутивные (см.: Кусов 2004) и, вероятно, другие категории, в той или иной форме входящие в «обыденное» (языковое) сознание.

Расширение и углубление предметной области лингвоконцептов идет, прежде всего, за счет включения в число объектов исследования их вариантов в границах национальной концептосферы, задаваемых «сферой бытования» этих лингвоментальных сущностей. Варианты национальных лингвоконцептов создаются их функционированием в различных типах дискурса (см.: Злобина 2002), в различных речевых жанрах (см.: Каштанова 1997), в различных социокультурных группах (гендерных и возрастных – см.: Воркачев 2004: 189–214) и в различных идиостилях (см.: Морозова 2003; Рыжков 2004).

Лингвоконцепты как «сгустки» смысла – «утолщения», возникающие в местах пересечения линий ассоциативных сетей, формируют «концептуальное пространство» (В. И. Карасик) соответствующего типа дискурса, речевого жанра, авторского стиля либо отдельного произведения. Расширение предметной области лингвоконцептологии может, следовательно, осуществляться также через изучение специфического набора ключевых концептов, образующих подобное пространство (см.: Шейгал 2004: 69–96).

Уже установлено (см.: Успенский 1979; Чернейко 1995: 83; Голованивская 1997: 27), что лингвоконцепты-абстракции более или менее высокого уровня «обрастают» в языковом сознании образно-метафорическими и сочетаемостными ассоциациями, которые, с одной стороны, позволяют этому сознанию «видеть» и, тем самым, понимать эти абстрактные сущности, т. е. «ведать» – «одновременно и видеть, и знать» (Колесов 2002: 100), с другой же – свидетельствуют об органичности и исконности для языка самих этих концептов.

Описание атрибутивно-предикативной сочетаемости абстрактных имен и их «вещных коннотаций», конечно, вполне перспективный и активно используемый путь исследования лингвоконцептов (см.: Пименова 2003; Сергеева 1996), однако анализ образных ассоциаций концептов-универсалий духовной культуры может вестись также и «в глубину»: быть направленным на выявление стоящих за образной метафорикой определенных гештальтных «архетипных» структур (см.: Воркачев 2004а).

И, наконец, лингвоконцепты высшего уровня абстрактности могут исследоваться в ключе их карнавализации (по М. М. Бахтину): погружения в «смеховую культуру», которая как, наверное, никакая другая так не связана с менталитетом нации и национальным характером (см.: Воркачев 2003в; Шейгал-Слепцова 2006).

Таким образом, концепт как идеальное сущее (ср.: греч. όν, όντος – «сущее», «существо») обладает собственным бытием и онтологией: его становление, начавшееся около тысячи лет назад, в российской лингвистической науке, где он стал родовым именем для представления, понятия и значения, сейчас достигло, видимо, своего апогея. За это время «концепт» как синоним и аналог «понятия» сузил свой объем и расширил свое содержание: наполнившись дополнительными признаками, он стал сначала «культурным концептом», а затем – «концептом лингвокультурным».

В лингвокультурологии статус концепта признается за ментальными образованиями любой степени общности, обладающими внутренней семантической расчлененностью, отмеченными этнокультурной спецификой и находящими фиксированное языковое выражение. В силу неопределенности самого признака «этнокультурной специфики» видовая пролиферация лингвоконцепта продолжается, захватывая все новые пласты лексического фонда языка.

Как представляется, «эвристический ресурс» лингвоконцепта еще не исчерпан – расширение предметной области лингвоконцептологии может идти по пути изучения междискурсной, речежанровой и идиостилевой вариативности лингвоконцептов, а также за счет изучения дискурсной кластеризации – их семантических объединений в определенной «области бытования».

Тем не менее, в лингвокультурологии ощущается необходимость выработки дисциплинарного термина, более объёмного, чем концепт, позволяющего включить в сферу исследования целые смысловые группы, которые сами состоят из концептов – «суперконцепт», «гиперконцепт» (см., например: Арутюнян 2007: 11–13; Крячко 2007: 2–3).

Дисциплинарная «легитимизация» концепта, лавинообразное и неудержимое проникновение этого термина практически во все области традиционной лингвистики, видимо, как раз и выявили его эвристическую ограниченность и обострили его «врожденные пороки». Вызывающий раздражение (см.: Слышкин 2006: 27) «концептуализм без берегов», когда слово «концепт» становится чуть ли не артиклем, который ставится перед любым именем существительным, только заставляет при встрече с очередным объектом «парольного» исследования повторять вопрос «А концепт ли это?» (Карасик 2006: 16). Отсутствие последовательной таксономии предмета описания и семантическое перенасыщение содержания научного понятия, как представляется, ведут к «смазыванию» специфики термина «концепт» и, может быть, к утрате смысла самой терминологизации соответствующего имени. Очевидно, не спасает дело и дальнейшее (концепт → культурный концепт → лингвокультурный концепт) сужение объема понятия путем его видового деления, когда лингвокультурные концепты разбиваются на «параметрические и непараметрические», а последние в свою очередь на «регулятивные и нерегулятивные» (см.: Карасик 2006: 17–19), и, не исключено, что уже назрела необходимость «смены имени» хотя бы для части исследуемых «объектов из мира “Идеальное”».

В практике сопоставительных лингвоконцептологических исследований не решена до конца проблема «тождества концепта»: являются ли смыслы, обладающие различным «телесным воплощением» в различных языках отдельными семантическими сущностями или же они представляют собой ипостасные реализации какого-то единого глубинного смысла? Ментальные образования, обладающие в значительной мере общей концептуальной структурой в разных языках, получают, тем не менее, разные имена (см., например: Мошина 2006). Здесь можно заметить, что совокупные семантические отличия концепта и «антиконцепта» (счастье-несчастье, надежда-отчаяние и пр.) количественно менее значительны, чем семантические отличия его межъязыковых вариантов (надежда-hope, счастье-happiness).

Что касается имени лингвокультурного концепта, которым он должен обладать по определению и которое, в принципе, совпадает с доминантой соответствующего синонимического ряда, то многозначность этого имени (наличие у слова нескольких лексико-семантических вариантов) приводит к необходимости создания различного рода двандв типа «правда-истина» и «правда-справедливость», «счастье-удача» и «счастье-блаженство» и пр.

Помимо всего прочего, имя «концепт» идиоэтнично: будучи своего рода скрытой семантической калькой «понятия», при попытке передачи на языки, в лексической системе которых присутствует соответствующий производящий латинский этимон (conceptus/conceptum), оно утрачивает свою терминологическую «значимость», основанную на с таким трудом созданной противопоставленности «понятию», и требует описательного перевода.

Совершенно определенно, из всех разновидностей выделяемых концептов некую группу à part составляют ментальные образования, отправляющие к представлениям об основах человеческого существования, от которых, собственно, и «пошла быть» концептология: средневековые «трансценденталии», абеляровские «концепты» как духовные связующие разнопорядковых идей мира, «предельные понятия» Дж. Ройса, «философские идеи высшей общности» Уайтхеда, «смыслы мировоззренческих универсалий» В. С. Степина, «экзистенциальные смыслы», «универсалии духовной культуры» и пр. Своё языковое осмысление они получили в «узком содержательном понимании» лингвоконцептов как «понятий жизненной философии» (Н. Д. Арутюнова), совокупность которых образует своего рода «социогеном», обеспечивающий через язык преемственность духовной культуры. Отличительные признаки этой группы концептов включают: 1) мировоззренческую направленность, связанную с представлениями о конечной цели (телеономность); 2) аксиологичность (оценочность) и «переживаемость» (эмоциогенность); 3) сложность (многомерность и иерархичность) признакового состава; 4) теоретичность как системность организации этого состава – выводимость одних признаков из других.

Однако в языке (и не только в русском) есть еще одно имя, которое, может быть, еще более органично соответствует семантическим сущностям, обладающим набором перечисленных признаков – это «идея», в современной философии полностью утратившая свое специфическое значение и синонимизировавшаяся с понятием.

Уместность этого имени в подобной знаковой функции подтверждается как данными лексикографических источников, отражающих «наивную семиотику» носителей языка, так и представлениями об идее в истории философии.

В словарях русского языка отражены такие семантические характеристики идеи, как мировоззренческая направленность («основной, существенный принцип мировоззрения» – Ушаков 2000, т. 1: 1134; «определяющее положение в системе взглядов, воззрений» – БТСРЯ 1998: 207; «понятие…, воплощающее ту или иную сторону мировоззрения – Ожегов 1953: 207), семантическая сложность («сложное понятие» – Ожегов-Шведова 1990: 236), аксиологичность («понятие, … выражающее отношение к действительности – Ожегов-Шведова 1990: 236) и теоретичность («принцип устройства» – Ушаков 2000, т. 1: 1134; «замысел, определяющий содержание чего-нибудь» – Ожегов 1951: 207). Здесь фиксируется также семиотическая универсальность, синтетичность идеи («понятие, представление» – Ожегов-Шведова 1998: 236; «постигаемый разумом образ» – Ушаков 2000, т. 1: 1134). В речевом употреблении «идеи» отражаются такие её признаки, как этически-оценочный характер и теоретичность, концептуальность (см.: Пименов-Пименова 2005: 150, 153).

В истории философии среди прочих признаков идеи отмечается её синтезирующий и универсальный характер: она «может выражаться и как представление, и как понятие, и как теория» (Копнин 1962: 234); для Дж. Локка это все то, «чем занят ум во время мышления» (Локк 1985, т. 1: 154). В доплатоновской философии «идея» в соответствии со своим этимоном (ίδέα – «видимость», «внешний вид» от глагола ίδεϊν «видеть» – Черных 1999, т. 1: 336) обозначает «образ», «форму», «вид». После Платона она обозначает высшую форму сознания – «понятие разума» (И. Кант), стоящее над категориями рассудка и связанное с постижением сущности вещей как причины, обеспечивающей их существование.

От всех других форм сознания идею отличает связь с законом, закономерностью, в ней отражается «умопостигаемое истинно сущее» (Копнин 1962: 234), знание которого позволяет объединять отдельные понятия в целостную систему, где она выполняет функцию «краеугольного камня», скрепляющего теоретические построения. Тем самым, в число эвристических свойств идеи входит концептуальность как системный взгляд на предмет. Содержание идеи не раскрывается одной дефиницией, а требует совокупности разносторонних определений, превращающих её в теорию (см.: Копнин 1962: 237).

Идея включает в себя сознание цели и отражение своего предмета в форме идеала: не только таким, каким он есть, но и каким он должен быть, давая ему, тем самым, оценку.

Идея – диалектически развивающаяся семантическая сущность, источник её развития заключается в присутствии отрицающих её категориальных противоречий: вместе с «тезисом» в ней содержится и «антитезис», вместе с «концептом» и «антиконцепт». Идея успешности судьбы (счастья), например, неотделима от несчастья, справедливости – от несправедливости, патриотизма (национализма) – от космополитизма.

Как представляется, введение термина «лингвокультурная идея» явится еще одним шагом в направлении «синтезации» категориального аппарата лингвоконцептологии, еще одной «ступенькой вверх». Прежде всего, это позволит «вывести из тени» многочисленные «антиконцепты», остающиеся, как правило, вне сферы исследовательских интересов – описаны счастье и правда-справедливость, например, но нет работ по несчастью и несправедливости, описан патриотизм, но нет исследований по «космополитизму» и пр. Другое преимущество лингвокультурной терминологизации «идеи» представлено отсутствием у неё в русском языке этимологического дублета – её ближайший синоним «мысль» исторически никак не калькирует «внутреннюю форму» последней и не создает препятствий для её переводимости. И, наконец, подведение лингвоконцептов высшего уровня – универсалий духовной культуры – под категорию лингвокультурной идеи позволит исключить из лингвистической номенклатуры «*идеи березы, черемухи, матрешки» и даже «России», которые все охватываются «идеей патриотизма или любви к родине».

Может быть, тогда «реабилитируется» и слово «идеология», еще и сейчас обозначающее по Марксу и Энгельсу иллюзорное сознание, конструирующее мнимую реальность, и к нему вернется значение науки, раскрывающей всеобщие и неизменные законы возникновения идей, которое в него вкладывалось его создателем А. Л. К. Дестютом де Траси в начале 19-го века.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Схожі:

Монография Волгоград «Парадигма» iconМонография Волгоград «Парадигма» 2010
Специфичность универсального: идея справедливости в лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2010. – 299 с
Монография Волгоград «Парадигма» iconМонография Волгоград «Парадигма» 2011
Что есть человек и что польза его: идея смысла жизни в лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2011. – 203 с
Монография Волгоград «Парадигма» iconЛингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности Коллективная монография Волгоград «Парадигма»
Лингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности: коллективная монография / под ред. О. А. Дмитриевой. Волгоград: Парадигма,...
Монография Волгоград «Парадигма» iconС. Г. Воркачев
Воркачев С. Г. Оценка и ценность в языке: Избранные работы по испанистике: монография. Волгоград: Парадигма, 2006. 186 с
Монография Волгоград «Парадигма» iconАксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи Сборник научных трудов Волгоград «Парадигма»
Аксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи: Сб науч тр. / Под ред. В. И. Карасика. Волгоград: Парадигма, 2005. – 310 с
Монография Волгоград «Парадигма» iconС. Г. Воркачев правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре Монография
Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2009. – 190 с
Монография Волгоград «Парадигма» iconВ. И. Карасик Языковые ключи Волгоград «Парадигма»
Адресуется филологам и широкому кругу исследователей, разрабатывающих основы интегральной науки о человеке
Монография Волгоград «Парадигма» iconАнтология концептов том 2 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» iconАнтология концептов том 1 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» iconС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Воркачев С. Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье» (русско-английские параллели): Монография....
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи