С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика icon

С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика




НазваС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Сторінка5/10
Дата22.05.2013
Розмір1.86 Mb.
ТипМонография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

2.2. Концепт «любовь/love» в языковом сознании


^ 2.2.1. Паремиологическое представление


Вполне обоснованно считается, что в единицах естественного языка отражается «наивная картина» мира его носителей (Апресян 1995, т. 1: 56–60), а лексическая семантика представляет «обыденное сознание» этноса, в котором закреплены память и история народа, его опыт познавательной деятельности, мировоззрение и психология (Тарланов 1993: 6). Специфические же черты этого сознания – этнический менталитет – то, что в русской традиции можно назвать «духовностью» – хранятся в паремиологическом фонде языка: пословицах, поговорках, различных формах народного творчества. Однако вопрос о том, как именно отражается конкретная этнокультурная модель в семантике фразеологического и паремиологического фонда естественного языка и в чем состоит отраженная в нем культурно значимая специфика современного лингвоменталитета, на сегодняшний день остается открытым (Телия 1996: 235). Формальных средств для описания современного менталитета той или иной лингвокультурной общности пока что не найдено, единственным критерием здесь может служить степень массовидности и инвариантности когнитивных и психологических стереотипов, представленных в лексической системе языка (Добровольский 1997: 42). Что касается паремиологических представлений о любви, то они, как и языковая картина мира в целом, несколько архаизированы и не всегда отражают установки современного этнического сознания (Попова–Стернин 2001: 68, 82).

Как уже отмечалось выше, в семантическом составе лексических единиц, передающих понятие любви в естественном языке, выделяются три уровня признаков. Прежде всего, это дефиниционные семы, совокупность которых совпадает с дефиниционной частью полного (но не избыточного) определения и позволяет выделить предмет из класса ему подобных. Признаки избыточные, несущие информацию, превышающую необходимый и достаточный минимум сведений для такого выделения, являются энциклопедическими. И, наконец, ряд семантических признаков занимает промежуточное положение между дефиниционными и энциклопедическими: они представляют собой переформулировку дефиниционных либо логические следствия из них и являются импликативными.

При анализе национальной формы «обыденного» сознания в качестве tertium comparationis будет принят семантический прототип любви, полученный на материале научного дискурса и практически не отмеченный культурно-языковой спецификой. Его семантическое ядро образует дефиниционные признаки, связанные с ценностью («благом»): сам признак «ценность» идентифицирует любовь со сферой аксиологически-оценочных эмоций, признак положительности этой ценности противопоставляет любовь ненависти и безразличию, признаки центральности этой ценности в системе личностных ценностей субъекта, немотивированноcти выбора объекта и индивидуализированности объекта отделяют любовь от других видов положительного эмоционального отношения. Ближайшие семантические признаки любви связаны с ядерными импликативно – они из них выводятся – и в большинстве случаев представляют собой своего рода реакцию субъекта на центральность ценности объекта: готовность идти на жертвы ради сохранения объекта в своей жизненной сфере, благожелание, забота о нем, ответственность за сохранение любовных отношений, постоянство, преданность – все то, что создает для человека смысл существования. Все прочие признаки являются энциклопедическими и отправляют преимущественно к условиям возникновения и протекания этого чувства: стрессовость, динамизм, алфавитность, ресурсность, «оптический сдвиг», соматика и пр.

Если в словаре имя концепта отправляет к иерархизованной совокупности семантических признаков – дефиниционных, энциклопедических, выводных и пр., то при употреблении его в составе предикативных единиц, очевидно, актуализуется в идеале какой-то один из них, помещаемый говорящим в коммуникативный фокус высказывания.

Источником формирования иллюстративного корпуса послужили паремиологические словари русского языка (Аникин 1988; Даль 1996; Жуков 2000; Михельсон 1997), из которых были отобраны единицы пословичного типа, характеризуемые предикативностью (т.е. построенные на базе предложения, а не словосочетания), двуплановостью (наличием прямого и переносного смысла) и в большинстве случаев элементами поэтической организации (ритмом и рифмой).

Полученный иллюстративный корпус (где-то 220 единиц), безусловно, в значительной мере отмечен архаичностью (главным образом за счет использования словаря В. Даля): некоторые пословицы носителям современного русского языка уже просто непонятны («Не милое прялье, где милого нет»; «Баженый не с борка, а с топорка»), большинство же других в речи сейчас не употребляется и в качестве фразеологизмов (воспроизводимых единиц с фиксированной формой) не опознается. Тем не менее, как представляется, этот факт если и умаляет их эвристическую ценность для исследования этнического менталитета, то весьма незначительно, поскольку в большинстве случаев архаичные паремии, как правило, дублируются действующими в современном речевом обороте пословичными синонимами. Следует также заметить, что массовидные стереотипы обыденного сознания этноса – а именно в них и отражается его культурная специфика – не связаны жестко с каким-то одним способом реализации и сохраняют свою идентичность, несмотря на изменение вербальных либо иных средств своего знакового воплощения.

Трудность содержательной классификации паремий, вербализующих концепты вообще и концепт любви в частности, заключается прежде всего, наверное, в том, что классификационные признаки в их семантическом составе представлены синкретично, диффузно: «Любовь зла – полюбишь и козла» – здесь можно усмотреть и «неподконтрольность», и «немотивированность выбора», и «индивидуализированность выбора», и, может быть, что-то еще.

Из числа дефиниционных признаков концепта любви в русском пословичном фонде наиболее представительно отражен признак ценностной ядерности (центральности) предмета любви, передаваемый, с одной стороны, паремиологическими единицами, отправляющими к эмоциям, вызванным отсутствием «самого дорогого» («Не милое прялье, где милого нет»; «Не мил и свет, когда милого нет»; «Дружка нет: не мил и белый свет»; «Без тебя опустел белый свет»; «Без тебя пуст высок терем»; «Без тебя заглох широкий двор»; «Без тебя не цветно цветы цветут, не красно дубы растут в дубровушке»; «Много хороших, да милого (милой) нет»; «Не мил и вольный свет, кода милого друга нет), с другой – пословицами, отражающими интенсивность желания соединиться с любимым («Хоть топиться, а с милым сходиться»; «Хоть пловом плыть, да у милого быть»; «К милому другу круг (крюк) не околица»; «К милому и семь верст не околица»; «Не далеко к милому – девяносто в сторону»).

Признак рациональной немотивированности выбора объекта вкупе с признаком «неподконтрольности» в пословичном фонде русского языка представлен паремиями «Полюбится сова – не надо райской птички»; «Покажется (полюбится) сатана (сова) лучше ясного сокола»; «Любовь зла – полюбишь и козла»; «Не по милу хорош, а по хорошему мил/не по хорошему мил, а по милому хорош»; «Приглянулся черт ягодкой»).

И, наконец, последний дефиниционный признак концепта «любовь» в пословичном фонде русского языка – «индивидуализированность выбора объекта» – представлен паремиями «В милом нет постылого, а в постылом нет милого»; «Миленек – и не умыт беленек/Кто кому миленек – и не умыт беленек», «Хоть ряба, да мила»; «Милому мила – и без белил бела»; «Каждому своя милая – самая красивая», отражающими платоновское «абсолютное принятие» любящим личности любимого.

Импликативная, производная семантика в составе концепта любви связана, прежде всего, с центральностью положения предмета любви в системе личностных ценностей субъекта и представлена через «каритативный блок»: благожелание, нежность, заботу, уважение к личности любимого, снисходительность к его слабостям и недостаткам, сострадание и жертвенность, преданность и готовность прощать – любовь «все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1-Коринф.: 13, 7). Каритативные признаки любви в русском пословичном фонде передаются паремиями «Любовь не знает мести, а дружба – лести»; «Ради/для милого дружка и сережка из ушка»; «Ради милого и себя не жаль»; «Милого жаль, а от постылого прочь бы бежал»; «Для милого не жаль потерять и многого»; «За милого и на себя поступлюсь»; «Любить – чужое горе носить, не любить – свое сокрушить»; «Куда мил дружок, туда и мой сапожок»; «Куда б ни идти, только с милым по пути»; «Хоть/люби не люби, да/только почаще взглядывай»; «Жена, ты любить не люби, а поглядывай!»; «Хоть не люби, только почаще взглядывай (т. е. угождай, служи)»; «Оттого терплю, что больше всех люблю»; «От того терплю, кого больше люблю»; «Полюби-ка нас в черне, а в красне и всяк полюбит»; «Полюби нас в черненьких, а в беленьких и всяк полюбит»; «Кто кого любит, тот того и голубит». Особенно выделяет русское паремиологическое сознание «миротворческие качества» любви: «Где советно, там и любовно»; «Где совет (союз, любовь), там и свет»; «Любовь да лад – не надобен и клад»; «Любовь да совет – на том стоит свет»; «Любовь да совет, так и горя (нуждочки) нет»; «Где любовь да совет, там и горя нет»; «Где любовь, там и совет»; «Совет да любовь, на этом свет стоит».

Ценностная ядерность любви определяет также «всесильность» этого чувства, отраженную в пословицах «Любовь все побеждает», калькированной, видимо, с латинской Omnia vincit amor, «Будешь любить, коли сердце болит»; «С любовью не шутят».

К рациональной немотивированности выбора объекта любви восходят, очевидно, импликации компенсаторной интуитивности этого чувства, которые можно усмотреть в пословицах «Любовь не глядит, а все видит»; «Сердце сердцу весть подает»; «Сердце сердце чует»; «Куда сердце летит, туда и око бежит».

Число паремий, передающих энциклопедические, дефиниционно избыточные признаки, чуть ли не на порядок больше числа паремий, передающих и дефиниционные, и импликативные признаки. Как отличительной чертой культурного концепта является семиотическая («номинативная» – Карасик 2002: 131) плотность – наличие множества знаковых средств его материализации, так для определения этнокультурной значимости семантического признака, очевидно, важен ранг его количественной представленности в пословичном фонде языка.

Из числа энциклопедических признаков концепта «любовь» наиболее представленным паремиологически в русском языке оказывается признак положительной ценности этого морального чувства – любовь здесь получает и общеаксиологическую оценку как высшее благо («Нет ценности супротив любви»; «Мир и любовь – всему голова»; «Нет того любее, как люди людям любы»; «Милее всего, кто любит кого»; «Мило, как люди людям милы»; «Пиво не диво, и мед не хвала; а всему голова, что любовь дорога»; «Ум истиною просветляется, сердце любовью согревается»; «Деньги прах, одежа тоже, а любовь всего дороже»), и прагматическую, утилитарную оценку как средство или условие достижения этого блага («С милым век коротать – жить не горевать»; «С милым годок покажется за часок»; «С милым другом и горе пополам разгорюешь»; «С милым живучи не стошнится»; «С милым мужем и зимой не стужа»; «С милым и рай в шалаше»; «С милым хоть на край света идти»; «Хоть сухарь с водой, лишь бы, милый, с тобой»; «Проживешь и в шалаше, коли милый по душе»; «Для тех, кто любит, и в декабре весна»).

Любовь, как, впрочем, и любую эмоцию, невозможно вызвать произвольно, и признак неподконтрольности (как «внешней» – принуждения, так и «внутренней» – волевой) в русском языке уверенно занимает второе место по числу пословичных реализаций: «Любви, огня да кашля от людей не утаишь/спрячешь»; «Любовь закона не знает, годов не считает»; «Любовь не картошка: в горшке не сваришь»; «Любовь не картошка: не выбросишь в окошко»; «Любовь не пожар, (а) загорится – не потушишь»; «Любовь на замок не закроешь»; «Сердцу не прикажешь»; «Из сердца не выкинешь, а в сердце не вложишь»; «Любовь рассудку не подвластна»; «Любовь за деньги не купишь»; «Насильно мил не будешь/Насилу не быть милу»; «Поп руки свяжет и голову свяжет, а сердца не свяжет»; «Бояться себя заставишь, а любить не принудишь»; «Крестом любви не свяжешь»; «Любовь не милостыня: ее каждому не подашь»; «Деревенщина Ермил, да посадским бабам мил»).

Третьим по рангу количественной представленности в паремиологическом фонде русского языка идет признак амбивалентности любви, которая в русском сознании непременно связана со страданием: «Нельзя не любить, да нельзя не тужить»; «Где любовь, там и напасть»; «Полюбив/полюбишь, нагорюешься»; «Милый не злодей, а иссушит до костей»; «Любит (люби), как душу, а трясет (тряси), как грушу»; «У моря горе, у любви вдвое»; «Полюбить, что за перевозом сидеть»; «Тошно тому, кто любит кого; а тошнее того, кто не видит его»; «Тошно тому, кто любит кого; а тошнее того, кто не любит никого»; «Любить тяжело: не любить тяжеле того»; «Любить – чужое горе носить; не любить – свое сокрушить!»; «Не видишь – душа мрет, увидишь – с души прет»; «Горе с тобою, беда без тебя»; «Любовь хоть и мука, а без нее скука».

Следующими по рангу идут признаки «разлуки» и «иронии».

В русском менталитете любовь тесно связана не только со страданием, но и с разлукой, которой она проверяется и которая также является ее непременным атрибутом: «С глаз долой – из сердца вон»; «Реже видишь – больше любишь»; «Разлучит нас заступ да лопата»; «Осолит разлуку нашу горсть сырой земли»; «Ох охонюшки, тошно без Афонюшки. Иван-то тут, да уряд-то худ»; «От мила отстать – в уме не устоять»; «Без солнышка нельзя пробыть, без милого нельзя прожить»; «Без милого не жить, а и при милом не быть»; «Без тебя, мой друг, постель холодна, одеялочко заиндевело»; «Любовь не верстами меряется»; «Милый далеко – сердцу не легко».

Пословицы о любви в русском паремиологическом фонде активно используются для перифрастического, иронического выражения нелюбви: «Люби сено в стогу, а барина в гробу»; «Любит и волк овцу»; «Любит и кошка мышку»; «Любит, как собака палку/редьку»; «Люблю, как черта в углу»; «Мил ему, как порох в глазу»; «Люб, что свекровин кулак»; «Люблю, как клопа в углу: где увижу, тут и задавлю»; «Его милее нет, когда он уйдет»; «Мил за глаза»; «Спереди любил бы, а сзади убил бы».

Далее идут признаки «красота», «взаимность», «побои», «оптика» и «отрицательная оценка».

В русской паремиологии внешняя красота признается источником возникновения любви («Любовь начинается с глаз»; «Глазами влюбляются»; «Где больно, там рука; где мило, тут глаза»; «Тоска западает на сердце главами, ушами и устами»), в то же самое время отрицается ее значимость для «любовного быта («С лица воду не пить, умела бы пироги печь»; «С лица пряники не печатать»).

Русское паремиологическое сознание озабочено проблемами безответной, несчастной любви, а точнее, необходимостью жить с нелюбимым: «Тошно жить без милого, а с немилым тошнее»; «Тошно тому, кто постыл кому, а тошнее тому, кто мил кому»; «С милым во любви жить хорошо»; «Несолоно хлебать, что немилого целовать»; «Одно сердце страдает, другое не знает»; «Мое сердце в тебе, а твое в камени».

Характерной приметой характера русской женщины, по свидетельству пословичного фонда, является готовность терпеть побои от любимого: «Кого люблю, того и бью»; «Милого побои не больно/долго болят»; «Милого побои на кости»; «Кто кого любит, тот того и бьет»; «Милый ударит – тела прибавит»; «Милый побьет, только потешит».

Характерной чертой любви в русском паремиологическом представлении является утрата способности к здравому суждению и аберрация зрения: «Любовь и малое принимает за великое»; «Любовь может и слепа быть – четное за белое почитает»; «Молодость глупа, а любовь слепа»; «Любовь слепа»; «Любовь ни зги не видит»; «У любви нет глаз».

Любовь, а чаще всего ее начальная стадия – влюбленность – нередко оцениваются в русских пословицах отрицательно: «Влюбился, как сажа в рожу влепился»; «Влюбился, как мышь в короб ввалился»; «Втюрился, как рожей в лужу»; «В любви добра не живет»; «Любовь – крапива стрекучая»; «Любовь да свары – хуже пожара».

Следом по рангу идет признак «судьба».

Непостижимость причин возникновения любви – «тайна сия велика есть» – и ее слепая власть дают основания русскому паремиологическому сознанию уподоблять это моральное чувство судьбе, слепой, неумолимой и неизбежной: «Суженый, что бешеный»; «Суженый, ряженый – привороженый»; «Суженого и на коне (на оглоблях, на кривых) не объедешь»; «Баженый не с борка, а с топорка»; «Не отколь взялся, бог дал».

В русских пословицах отмечается роль материальной стороны для устойчивости «любовного быта»: «С деньгами мил, без денег постыл»; «Муж любит жену богатую, а тещу – тороватую»; «Муж любит жену здоровую, а брат сестру – богатую»; «Муж любит жену здоровую, а жених невесту – богатую».

Тремя паремическими единицами представлены признаки «интенсивность» («Без солнышка нельзя пробыть, без милого нельзя прожить»; «Мороз любви не остудит»; Изнизал бы тебя на ожерелье, да носил бы в воскресенье»), «соматические проявления» («Не спится, не лежится, все про милого грустится»; «Не пил бы, не ел, все б на милую глядел»; «Подвела сухоту к моему животу»), «недолговечность» («Миловались долго, да расстались скоро»; «Приглядится милый – тошней постылого»; «Был милый, стал постылый»), «воздействие» («Любовь и умника в дураки ставит»; «Всяк страх изгоняет любовь»; «Любовь не тюрьма, а сводит с ума»), «косметика» («Мило не мыло, а беленькое личико»; «Белила не сделают мила»; «Подо нрав не подбелишься»).

Двумя единицами представлены признаки «аутентичности» («Любит тот, кто учит»; «Кто любит, то не потакает»), «памяти» («Старая любовь не забывается (не ржавеет»; «Старая любовь долго помнится»), «неутолимости» («Не наесться куском, не нажиться (не натешиться) с дружком»; «Не приестся хороший кусок, не прискучит хороший дружок»), «возраста» («Молодость без любви, как утро без солнца»; «Седина в бороду, а бес в ребро»), «равенства» («Равные обычаи – крепкая любовь»; «Мила не бела, да я и сам не красен»).

Одной единицей передаются признаки «любовных ссор» («Милые бранятся – только тешатся»), «личной сферы» («Любишь меня, так люби и собачку мою»), «пьянства» («Кто пьяницу полюбит, тот век свой погубит»), «свободы» («Любви нужна воля, а уму простор»), «ревности» («Кто не ревнует, тот не любит»), «ненависти» («От любви до ненависти – один шаг»), «единомыслия» («Одна думка, одно и сердце»).

Оставшиеся полтора десятка паремиологических единиц какой-либо последовательной признаковой классификации поддаются с трудом. Они дают советы кого любить, кого – нет, как любить, говорят о том, что глаза – зеркало любви («Люби своих, помни чужих»; «Люблю тебя, да не как себя»; «Любовь – кольцо, а у кольца нет конца»; «Обнявшись, веку не просидеть»; «Сухая любовь (платоническая) только крутит»; «Тепла рука у милого, так любит»; «Злого любить – себя губить»; «Женатого целовать не сладко»; «Вслед за милым не нагоняешься»; «Речисты у милого глаза»; «Глаза говорят, глаза слушают»; «Забудется милый, так вспомянется»; «Чужого мужа полюбить – себя погубить»; «Не дорог подарок, дорога любовь»).

Обзор энциклопедических, «периферийных» признаков любви свидетельствует о крайней противоречивости восприятия этого морального чувства паремиологическим сознанием, дающим ему самому и последствиям его воздействия на человека диаметрально противоположные оценки: любовь одновременно бескорыстна и меркантильна («Любовь за деньги не купишь» – «С деньгами мил – без денег постыл»), она – высшая ценность и зло («Нет ценности супротив любви» – «В любви добра не живет»), разлука ее укрепляет и губит («Разлука любовь бережет» – «С глаз долой – из сердца вон»), она никогда не забывается и быстро приедается («Старая любовь не ржавеет» – «Приглядится милый – станет постылый»), влюбляются во внешность и любят личность («Глазами влюбляются» – «С лица пряники не печатать»), любовь ослепляет и все видит («У любви нет глаз» – «Любовь не глядит, а все видит»), без нее плохо и с ней нехорошо («Не мил свет, когда милого нет» – «Где любовь, там и напасть»).

Сопоставление семантических признаков концепта любви, представленных в русском паремиологическом сознании, с семантическим прототипом этого концепта, полученным в результате анализа научного дискурса, показывает, что дефиниционные признаки (ценностная ядерность, немотивированность выбора и индивидуализированность его объекта) представлены здесь в полном объеме, расхождения же касаются в основном признаков периферийных, «избыточных».

Если признаки «каритативного блока» (сострадание, забота, внимание, уважение, готовность прощать и жертвовать), неподконтрольности, неутолимости, связи с красотой, изменения оптики восприятия, психосоматики и амбивалентности присутствуют и в научном дискурсе, и в паремиологии, признаки стрессовости, «алфавитности», динамизма, ресурсности и гармоничности реализуются только в этико-психологических текстах, то все прочие энциклопедические признаки являются исключительным достоянием русского «обыденного сознания» и в научной парадигме никак не представлены.

Теперь можно попытаться создать обобщенный образ концепта любви по данным русской паремиологии, куда войдут в порядке своего частотного ранга дефиниционные, импликативные и энциклопедические признаки, выраженные в пословичном корпусе не менее чем тремя единицами:

Любимый – это самое дорогое, что есть у человека. Он – единственный, его не выбирают, он дается судьбой.

Ради него ничего не жаль, он хорош в любом виде, ему можно все простить и от него можно все вытерпеть.

Любовь не зависит от нашей воли, от нее нельзя спрятаться, она человека ослепляет, она же делает его проницательным. Любовь – высшее благо и наслаждение, в то же самое время она – страдание и беспокойство, а для кого-то и зло. Хотя она надолго запоминается, она недолговечна. Разлука у кого-то любовь укрепляет, у кого-то – губит. Одной красоты, даже естественной, для любви недостаточно, нужна еще и духовная близость. Для счастливой любви нужна взаимность. Любовь бескорыстна, но без материального достатка она угасает. Любовь преобразует человека, воздействует на его характер и психику.

Материалом для исследования паремиологического представления концепта любви в английском языке послужили словари пословиц и поговорок английского языка (Райдаут-Уиттинг 1997, Fergusson 1983; Apperson 1993; Concise Oxford 1998).

Как можно было ожидать, подавляющее большинство единиц отобранного паремиологического корпуса касаются эротической любви: 164 из 174. Из оставшихся 10 пословиц 7 касаются «любви по крови» (It is a dear collop that is cut out of thine own flesh; A mother's love never ages; A mother's love is best of all; No love to a father's; Love the babe for her that bare it; If you love the boll, you cannot hate the branches; He that loves the tree loves the branch), две – «любви к ближнему» (Love your neighbour yet put not down your hedge; I love you well but touch not my pocket) и лишь одна относится к «любви к предмету» (The love of money is the root of all evil).

Любовь – это сугубо аксиологическое чувство, вызываемое у человека интенсивным переживанием исключительной ценности ее предмета. Однако, может быть, как раз в силу своей самоочевидности такой базовый дефиниционный признак концепта любви, как ценностная ядерность в паремиологическом фонде английского языка, непосредственно никак не представлен, как, естественно, не представлен и его родовой дефиниционный признак – «чувство». Не находят своего прямого паремиологического представления и два других дефиниционных признака этого концепта: рациональная немотивированность выбора объекта и индивидуализированность этого выбора.

Дефиниционные признаки концепта любви, не будучи представленными в английском паремиологическом фонде эксплицитно, присутствуют в нем, тем не менее, в преобразованном, «снятом» виде», в форме импликаций. Из центральности объекта любви в аксиологической области любящего следует, прежде всего, «всесильность» этого чувства, от которого никто не может укрыться и которому ничто не может противостоять: Love conquers all; Love rules his kingdom without a sword; Love makes the world go round; Love makes all men equal; Love laughs at locksmiths; Love will find a way; Love will go through stone walls; Love is as strong as death. [Song of Solomon 8:6]; Love and leprosy few escape. [Chinese proverb]; Love will creep where it may not go; No herb will cure love; Where love's in the case, the doctor is an ass; Love is above King or Kaiser, lord or laws. Абсолютный характер ценности предмета любви – это «самое дорогое, что есть у человека, – имплицирует целую гамму «каритативных чувств»: готовность прощать (Love covers many infirmities; Where love fails, we espy all faults; Faults are thick where love is thin; In love is no lack), доверие (Love locks no cupboards; Love asks faith, and faith asks firmness; Where love is, there is faith; Where there is no trust there is no love), беспокойство (страх) за судьбу любимого (Love is full of (busy) fear). С абсолютным характером ценности предмета любви (его «бесценностью») связана, очевидно, неприемлемость по отношению к нему терминов «товарно-денежного» обмена и, вообще, невозможность какого-либо корыстного расчета: Love begets love; Love is the loadstone of love; Love is the true reward of love; Love is not found in the market; Love is neither bought nor sold; Love without end has no end; Love is the true price of love.

Семантический признак немотивированности выбора объекта любви в английской паремиологии представлен, прежде всего, через иррациональность этого чувства, которая оценивается отрицательно (Love is without reason; Love is without law; Love is lawless; Affection blinds reason; No folly to being in love; One cannot love and be wise; Lovers are madmen; Love and pride stock Bedlam; Love and knowledge live not together; Who may give law to a lover?), и его интуитивность, которая оценивается положительно (Though love is blind, yet 'tis not for want of eyes; Love needs no teaching; Love speaks, even when the lips are closed).

Последний дефиниционный признак концепта «любовь» – индивидуализированность выбора объекта – представлен в английском паремиологическом фонде синкретично, «диффузно» в составе пословицы Love is not fair – one may fall for a bugbear (Ср. рус.: «Любовь зла – полюбишь и козла»), которая отправляет прежде всего к неподконтрольности этого чувства.

Кстати, неподконтрольность, которая не является специфической характеристикой любви, а присуща всем эмоциональным проявлениям вообще, находится в числе наиболее частотных энциклопедических, «избыточных» семантических признаков этого концепта – любовь невозможно вызвать произвольно, а раз уж она возникла, ее невозможно скрыть: Love is free; Love cannot be compelled/forced; Love is not fair – one may fall for a bugbear; A man has choice to begin love, but not to end it; Time, not the mind, puts an end to love; Love and a cough cannot be hid; Love and pease-pottage are two dangerous things; Love and pease porridge will make their way.

Как отличительной чертой культурного концепта является семиотическая плотность – наличие множества знаковых средств его материализации, так для определения этнокультурной значимости семантического признака, очевидно, важен ранг его количественной представленности в пословичном фонде языка.

Энциклопедические признаки концепта любви связаны преимущественно с прагматикой и праксеологией этого морального чувства: его положительной либо отрицательной оценкой, последствиями его воздействия на человека и рекомендациями по достижению любовных и матримониальных успехов.

Здесь наиболее многочисленна группа паремий, отражающих опыт успешного ухаживания за предметом любви: A man may woo where he will, but he will wed where his hap is; Happy is the wooing that is not long a-doing; Sunday's wooing draws to ruin; When petticoats woo, breeks may come speed; Biting and scratching is Scots folk's wooing; Praise the child, and you make love to the mother; He that would the daughter win, must with the mother first begin; The last suitor wins the maid; He that woos a maid, must seldom come in her sight; but he that woos a widow must woo her day and night.

На втором месте по количественной представленности идут паремии, реализующие признаки неподконтрольности (уже приводились) и касающиеся взаимоотношений любви и брака (Marriage is the tomb of love; Love is a fair garden and marriage a field of nettles; It is unlucky to marry for love; Who marries for love without money, has good nights and sorry days; Love is a flower which turns into fruit at marriage; Marry first, and love will follow; Where there’s marriage without love, there will be love without marriage).

На третьем месте по количеству стоят пословицы, отправляющие к «оптическому сдвигу», сопровождающему возникновение этого чувства (Love is blind; If Jack's in love, he's no judge of Jill's beauty; Love sees no faults; In the eyes of the lover, pock-marks are dimple; No love is foul, nor prison fair; Love makes a good eye squint) и к воздействию любви на человека (Labour is light where love doth pay; Love makes one fit for any work; He that has love in his breast, has spurs in his sides; Love and business leach eloquence; Love makes men orators; Love makes a wit of the fool; Love makes all hard hearts gentle).

Далее, по убывающей, идут признаки, отправляющие к положительной оценке чувства любви (To be beloved is above all bargains; A penny-weight of love is worth a pound of law; "Tis better to have loved and lost than never to have loved at all; Love to live and live to love; He that does not love a woman, sucked a sow) отношения к возрасту (To woo is a pleasure in a young man, a fault in an old; Calf love, half love; old love, cold love; Love of lads and fire of chats is soon in and soon out; Lad's love's a busk of broom, hot awhile and soon done; No love like the first love), связи с ненавистью (Love and hate are blood relations; He that cannot hate cannot love; They that too deeply loved too deeply hate; The greatest hate springs from the greatest love; Hatred is blind, as well as love), «аутентичности» (Sound love is not soon forgotten; True love never grows old; The course of true love never did run smooth (Shakespeare); True love kythes (kithes) in time of need), отношения к деньгам (Love does much, money does everything /but money goes all; Love lasts as long as money endures; Money is the sinews of love as well as of war; When poverty comes in at the door, love flies out of the window), вербальной невыразимости (When love is greatest, words are fewest; Whom we love best, to them we can say least; Next to love, quietness), отношения к разлуке (Men are best loved furthest off; Absence sharpens love, presence strengthens it; Salt water and absence wash away love [Horatio Nelson]), взаимоотношения старой и новой любви (The new love drives out the old love; One love expels another; It is best to be off with the old love before you are on with the new).

Двумя паремиологическими единицами представлены признаки связи с ревностью (Love being jealous, makes a good eye look asquint; Love is never without jealousy), «остаточного действия» (Old love will not he forgotten; Old love does not rust), отношения к дружбе (When love puts in, friendship is gone; Love and lordship like no fellowship), отношения к добродетели (The love of the wicked is more dangerous than their hatred; Love is the touchstone of virtue), связи с гармонией и подобием (Congruity is the mother of love; Likeness causes liking), «военной метафоры» (In love's wars he who flies is conqueror; All is fair in love and war), «бесхозяйственности» ('Sweet-heart' and 'Honey-bird' keeps no house; Cold pudding will settle your love), «обмана» (Love is a game in which both players always cheat; Jove laughs at lovers' perjuries) и любовных ссор (Lovers' quarrels are soon mended; The quarrel of lovers is the renewal of love).

Лишь одной паремией представлены признаки «личной сферы» (Love me, love my dog), связи с досугом и бездельем (Love is the fruit of idleness), изменчивости-непостоянства (Never rely on love or the weather), связи с красотой (Looks breed love), «пугливости» (Fear is stronger than love), отрицательной оценки (Of soup and love the first is the best).

Оставшиеся 22 паремиологические единицы (Love me little, love me long; Love lives in cottages as well as in courts; When the furze is in bloom, my love's in tune; Lucky at cards, unlucky in love: money is the root of all evil; Love without return is like a question without an answer; Whom the gods love die young; They love too much that die for love; Love comes in at the window and goes out at the door; Love looks for love again; They who love most are least set by; To love at the door and leave at the hatch; Lovers live by love as larks live by leeks; It is a weakness to love; it is sometimes another weakness to attempt to cure it; All the world loves a lover; Everybody loves a lord; Love delights in praise; Scorn at first makes after-love the more; Follow love and it will flee thee: flee love and it will follow thee; Puddings and paramours should be hotly handled; As good love comes as goes; Many a heart is caught in the rebound; There is more pleasure in loving than in being beloved) какой-либо последовательной признаковой классификации поддаются с трудом, здесь присутствуют пожелания любить меньше, но дольше, наблюдения о том, что любовь любит комплименты, что первоначальная холодность потом усиливает чувство, что тому, кому везет в карты, не везет в любви, что любимцы богов умирают молодыми, что лучше любить, чем быть любимым, что тех, кто очень любит, не слушаются и пр.

Сопоставление паремиологического корпуса энциклопедических признаков концепта любви с корпусом энциклопедических признаков семантического прототипа, выделенного в научном дискурсе, показывает, что общими здесь являются лишь 7 признаков: неподконтрольность (спонтанность), амбивалентность, гедоничность, связь с ненавистью, с гармонией, с красотой и искажение «оптики» восприятия. Все прочие семантические признаки составляют специфически паремиологическую периферию этого концепта и в составе психолого-этического прототипа не фигурируют.

Корпус дефиниционных признаков концепта любви в английском паремиологическом фонде непосредственно не представлен, он реализуется здесь исключительно через свою выводную, преобразованную семантику – своего рода дефиниционные импликатуры.

Тогда обобщенное представление концепта любви, по данным английской паремиологии, куда войдут в порядке своего частотного ранга импликативные и энциклопедические признаки, выраженные в пословичном корпусе не менее чем тремя единицами, будет выглядеть следующим образом:

Любовь – всесильна, неразумна, ей никто и ничто не может противостоять. Пока любишь – прощаешь и веришь, беспокоишься о судьбе любимого. Любовь искажает восприятие действительности, сводит с ума, но в то же самое время она наделяет любящего особой проницательностью. Любить нельзя по заказу, по желанию, нельзя также любовь скрыть.

Для достижения благосклонности предмета любви существуют соответствующие приемы. Брак губителен для любви. Любовь – благо, она связана с ненавистью, бывает настоящей и ненастоящей, зависит от материального достатка и возраста, невыразима словами. Новая любовь изгоняет старую, разлука у кого-то любовь убивает, у кого-то усиливает.

^ 2.2.2. Образная составляющая


Понятийное ядро концепта, как ядро кометы, окружено газовым облаком различных образных ассоциаций, forcement коннотативных и метафорических. Коннотативных, поскольку они составляют разницу между объемами логического понятия и представлений о классе предметов (Арутюнова 1999: 369), их отношение к денотативной части концепта в значительной мере случайно, а их присутствие в его семантике обусловлено скорее «капризом» этноса. Метафорических, поскольку метафора – это единственный способ воплотить в чувственном образе бестелесную и труднопостижимую абстракцию: «наш дух вынужден поэтому обращаться к легко доступным объектам, чтобы, приняв их за отправную точку, составить себе понятие об объектах сложных и трудноуловимых» (Ортега-и-Гассет 1990: 72). Можно утверждать, что в случае концепта метафора представляет собой «наглядное» моделирование чувственно невоспринимаемых сущностей.

В принципе, метафора лежит в основе образования любых «абстрактных предметов», являющих собой гипостазированные качества и отношения: красота, свобода, любовь – все это семантически субстантивированные, т.е. представленные в образе предмета свойства и предикаты. Результатом метафоризации в конечном итоге являются и сами семантические термины «понятие» и «концепт», где этимологически постижение интеллектуальное уподобляется физическому схватыванию. Регулярность использования в языке наглядного моделирования абстрактных категорий с помощью чувственных образов – через «вещные коннотации» (Успенский 1979) – позволяет даже говорить о концепте как о целостной совокупности образов («гештальтов»), ассоциирующихся с именем определенной абстрактной сущности и составляющих импликатуры его предикативно-атрибутивной сочетаемости (Чернейко 1995: 83). Набор вещных коннотаций такого рода, существуя в общественном сознании, отражает, по мнению исследователей, этнокультурную специфику социума – его менталитет (Голованивская 1997: 27).

Классическое, «расширенное» понимание метафоры как переноса свойств одного предмета или явления на другой на основе их сходства либо контраста (ср.: «Метафора состоит в присвоении предмету имени, принадлежащего чему-либо другому» – Аристотель 1978: 1457b) позволяет включать в эту категорию в качестве видовых понятий метонимию, метаморфозу и сравнение, различающихся способом языкового представления, степенью вербализованности и другими частностями. «Чужое имя», присваиваемое в процессе метафоризации новому объекту, может отправлять к конкретным, «зримым» предметам, формируя «вещные коннотации» концепта, но оно может отправлять и к абстрактным, признаковым предметам, которые также образуют классы, отличные от класса объекта, которому присваивается новое имя. Ограничения здесь накладываются исключительно на перенос названия внутри естественных родов, что не расценивается как метафора (Арутюнова 1999: 367), поскольку, видимо, не порождает когнитивной парадоксальности либо эстетической экстравагантности, неотделимых от последней. Так, в «ядерной» (синтаксически исходной) предикативной модели N p N метафора реализуется лишь при условии неожиданности и познавательной новизны сопоставляемых семантических комплексов и принадлежности имен к различным семантическим классам: «Любовь – одно из лучших славословий / божественному Божьему устройству» (Губерман); «Не надо обещать. Любовь – неисполнимость» (Евтушенко); Love is a barren sea, bitter and deep (Swinburne); Passion is here a soilure of the wits, / We’re told, and Love a cross for them to bear (Robinson). В свою очередь, вряд ли будет восприниматься как метафора представление в одном предикативном ряду имен, значения которых находятся в отношениях включения/пересечения: «Любовь одна – веселье жизни хладной» (Пушкин); «Тем и страшна последняя любовь, / что это не любовь, а страх потери», поскольку и любовь, и веселье, и страх – это, во-первых, разновидности эмоциональных проявлений, и, во-вторых, веселье (радость, наслаждение) и страх (боязнь потери) входят в число семантических характеристик любви и номинируются здесь непосредственно, напрямую. С другой стороны, если перенос имени с абстрактного предмета на абстрактный и представляет собой метафору, то метафора эта не образная и не создает у этого имени дополнительных устойчивых коннотаций.

Помимо предикативной, метафора любви реализуется в синтаксически производных – генетивной («О, нити любви! Улови, перейми» – Пастернак; «В тайнописи любви / Небо – какой пробел» – Цветаева; «В этих звуках на жаркие слезы твои / Кротко светит улыбка любви» – Фет; I went to the Garden of love / And saw what I never had seen – Blake; A pity beyond all telling / Is hid in the heart of love – Yeats; Here is a filthy spot to dig Love’s grave – Meredith; O, love’s best habit is in seeming trust – Shakespeare) и, реже, в адъективной/адъективированно-причастной («Любовная лодка разбилась о быт» – Маяковский; «Зачем не стала я звездой любовной» – Ахматова; «Слишком сладко земное питье, / Слишком плотны любовные сети» – Ахматова; The love-talcs wrought with silken thread – Yeats; Then seeing that he scarce had spoke / Before her love-worn heart had broke – Yeats) моделях.

И, наконец, «любовная метафора» может быть представлена в сравнительной модели: «Ты, любовь – как роза» (Белый); «Любовь – как плаванье в нигде» (Евтушенко); «Нам дана любовь – как цепи» (Брюсов); «Моя любовь – как странный сон» (Тэффи); «Есть любовь, похожая на дым» (Анненский).

Семантическое описание имен эмоций – а любовь представляет собой разновидность прежде всего эмоционального состояния – связано со значительными лексикографическими трудностями главным образом в силу недоступности их денотата прямому наблюдению, что вызывает необходимость применения косвенных приемов толкования, основными из которых являются смысловой (прототипический) и метафорический подходы (Апресян 1993: 27–30), сводящиеся соответственно к описанию эмоций через типичную ситуацию возникновения и через уподобление.

Анализ образной компоненты концепта любви можно проводить по нескольким параметрам: степени специфичности-универсальности конкретных способов метафоризации, их частотности, по типу «вспомогательного субъекта» (Москвин 1997: 13) – прямого, непроизводного значения лексической единицы, которой уподобляется любовь, по основанию уподобления – признаку, задающему область сходства субъектов метафоры, по степени явленности (названности) «вспомогательного субъекта» – присутствует ли в тексте его имя или же его приходится восстанавливать по косвенным, сочетаемостным признакам.

Исследование проводилось на материале текстов русской и англоязычной поэзии.

Следует сразу заметить, что «творческие метафоры» «ЛЮБОВЬ – ЭТО СОВМЕСТНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА» и «ЛЮБОВЬ – ЭТО ПУТЕШЕСТВИЕ», которым столько внимания уделяют Дж. Лакофф и М. Джонсон, и в русских, и в англоязычных поэтических текстах полностью отсутствуют, чего нельзя сказать о метафоре «ЛЮБОВЬ – ЭТО БЕЗУМИЕ» (см.: Лакофф–Джонсон 1987: 136–141).

Классификация «вещных коннотаций» концепта любви в поэтических текстах по вспомогательному субъекту сравнения показывает, что здесь присутствуют практически все основные типы семантического переноса, за исключением может быть социоморфной метафоры: метафора биоморфная (антропо-, зооморфная и ботаническая), метафора реиморфная – собственно «вещная», метафора пространственная, событийно-процессуальная и синестезическая и даже техническая («Я хочу, чтоб сверхставками спеца / получало любовищу сердце»).

Более пятой части образных ассоциаций имени «любовь» в русской поэзии составляет персонификация этого межличностного чувства. Любовь уподобляется ребенку, служанке, противнику и пр.: «Любовь – это тоже ребенок. / Его закопать – это грех» (Евтушенко); «Но это!… по капельке выпило кровь / Как в юности злая девчонка – любовь!» (Ахматова); «Чтоб не было любви – служанки / замужеств, похоти, хлебов» (Маяковский); «Любовь, противник необорный» (Брюсов). Она живет, устает, умирает и воскресает, ревнует и радуется: «Лишь знаю я (и мог снести), / Что тщетно в нас жила любовь» (Лермонтов); «И в сердце – первая любовь / Жива к единственной на свете» (Блок); «И все ж хочу я, странный человек, / Сберечь, как есть, любви своей усталость» (Рубцов); «И любовь умерла, / И настала дремота» (Гумилев); «Твоя утраченная младость, / Моя погибшая любовь!» (Тютчев); «И сердце бьется в упоенье, / И для него воскресли вновь / И божество, и вдохновенье, / И жизнь, и слезы, и любовь» (Пушкин); «Ревнует смертная любовь. Другая – радуется хору» (Цветаева).

Любовь является, подходит, смотрит, посещает, летает, зовет, целует, поет, улыбается, изменяет, предъявляет права, искушает, прельщает, царствует и пр.: «Любовь явилась молодая / И полетела предо мной» (Пушкин); «Подошла неслышною походкой, / Посмотрела на меня любовь» (Гумилев); «Изменят скоро дни младые, / Изменит скоро нам любовь!» (Баратынский); «Греми, громкое сердце! / Жарко целуй, любовь!» (Цветаева); «И ветры притаились, / Где царствует любовь» (Пушкин); «Припала я к земле сухой и душной, / Как к милому, когда поет любовь» (Ахматова); «В этих звуках на жаркие слезы твои / Кротко светит улыбка любви» (Фет); «Пусть для неверящих это в новинку, – только любовь предъявила права» (Рождественский); «И кто в избытке ощущений, / Когда кипит и стынет кровь, / Не ведал ваших искушений – Самоубийство и любовь» (Тютчев).

Она хитра («Любовь хитрей, чем ревность» – Лермонтов; «Хитра любовь: никак она / Мне мой романс теперь внушает» – Баратынский), ее жалеют, пробуждают, убивают: «Не жалей ты листьев, не жалей, / А жалей любовь мою и нежность!» (Рубцов); «В душе моей одно волненье, / А не любовь пробудишь ты» (Баратынский); «Ты угадал: моя любовь такая, / Что даже ты не мог ее убить» (Ахматова).

Почти также частотна «фототермическая» метафора – отождествление любви, огня и света. Любовь – это огонь, пламя, жар, пожар: «Огонь любви твоей благословляю! / Я радостно упал в его костер» (Брюсов); «Бог есть любовь. Любовь же огонь, который / Пожрет вселенную и переплавит плоть» (Волошин); «Любовь мужчины – пламень Прометея» (Гумилев); «Как пожар в лесу, любовь в судьбе» (Гумилев); «Кто-то кричал: “Пожар!… Пожар!..” / А это любовь была» (Рождественский); «В измученной груди волшебный голос жив: / В нем слышен жар любви, в нем жажда идеала / И сердца смелого порыв» (Фет); «Им отдал все, что я принес: / Души расколотой сомненья, / Кристаллы дум, алмазы слез, / И жар любви, и песнопенья» (Белый). Любовью горят, пылают, она загорается и жжет: «О вы, которые любовью не горели, / Взгляните на нее – узнаете любовь» (Пушкин); «Но к ним ли я любовию пылал?» (Баратынский); «В тот давний год, когда зажглась любовь, / как крест нательный в сердце обреченном» (Ахматова); «Забыли вы, что в мире есть любовь, / Которая и жжет, и губит!» (Блок). Ее можно охладить, она угасает: «Нет! Охладить любовь гоненье / Еще ни разу не могло» (Лермонтов); «Я вас любил; любовь еще, быть может, / В душе моей угасла не совсем» (Пушкин).

Любовь сияет, горит лампадой, переливается радугой: «Как нимб, Любовь, твое сиянье / Над всеми, кто погиб, любя!» (Брюсов); «Моя любовь – немым богам / Зажженная лампада» (Тэффи); «И убивающей любви / Звезда восходит для меня» (Ахматова); «Зачем не стала я звездой любовной» (Ахматова); «Увидеть небосвод, раздвинутый / Заветной радугой любви» (Брюсов).

Несколько реже встречается «патологическая» метафора, отождествляющая любовь с болезнью и страданием, отклонением от физической и душевной нормы. Любовь – это болезнь, недуг, безумие, зараза; ею страдают, она отравляет кровь, она ранит: «Но узнаю по всем приметам / Болезнь любви в душе моей» (Пушкин); «Ах, я возненавидела любовь – / Болезнь, которой все у нас подвластны» (Гумилев); «Уж друг для друга любви недуга / Мы вновь не принесем» (Соловьев); «…боль, что мир зовет любовью» (Брюсов); «Тоскою, страстью, огневицей / Идет безумие любви» (Блок); «Я не знал, что любовь – зараза, / Я не знал, что любовь – чума» (Есенин); «Меж ними бродит зараза / И отравляет их кровь: / Тиф, холера, проказа, / Ненависть и любовь!» (Волошин); «Бывало, я любовию страдал» (Лермонтов); «Я ж навек любовью ранен – еле-еле волочусь» (Маяковский). Любовь – это пытка, мучение, испытание; она томит, от нее изнемогают, ее трудно вынести: «Должен на этой земле испытать / Каждый любовную пытку» (Ахматова); «Но любовь твоя, о друг суровый,/ Испытание железом и огнем» (Ахматова); «Но нет, вовек не утолю я муки – / Любви к тебе» (Бунин); «Любовь одна – мучение сердец» (Пушкин); «Мы в призраки не верим; но и нас / Томит любовь, томит тоска разлуки» (Бунин); «Такой любви / И ненависти люди не выносят; / Какую я в себе ношу» (Блок); «Обман исчез, нет счастья! И со мной / Одна любовь, одно изнеможенье» (Баратынский).

Еще реже любовь реифицируется, уподобляется неживым предметам и явлениям: «Слишком сладко земное питье, / Слишком плотны любовные сети» (Ахматова); «Любовная лодка разбилась о быт» (Маяковский); «Сожрали мелочи / неповторимую любовь еще одну» (Евтушенко); «Нам любовь гудит про то, / что опять в работу пущен / сердца выстывший мотор» (Маяковский); «Ясна, чиста любовь твоя, / Как эта звонкая струя, / Как этот свод над нами ясный» (Лермонтов); «Да, есть печальная услада / В том, что любовь пройдет как снег» (Блок); «Есть любовь, похожая на дым» (Анненский); «Я вас любил. Любовь еще (возможно, / что просто боль) сверлит мои мозги» (Бродский).

Намного реже встречается «газожидкостная» метафора, уподобляющая любовь воздуху, которым можно дышать («Ты дышать могла одной любовью» – Баратынский; «Позволь мне моей нераздельной любовью, / Забыв все на свете, дышать!» – Фет), воде, которая утоляет жажду («Вся любовь утолена» – Ахматова; «Когда б вы знали, как ужасно / Томиться жаждою любви» – Пушкин; «…вполне уповает / Нас только первая любовь» – Баратынский), и вину, которое опьяняет («Любви приманчивый фиал, / Ты, от кого я пьян бывал» – Пушкин).

Почти с такой же частотностью встречается уподобление любви грузу, который может раздавить и который нельзя с себя сбросить, и обузе, от которой нельзя избавиться: «Любовью, грязью иль колесами / Она раздавлена – все больно» (Блок); «Все равно любовь моя – / тяжкая гиря ведь» (Маяковский); «Легко и сладостно любви ярмо» (Кузмин); «С усильем тяжким и бесплодным / Я цепь любви хочу разбить» (Мережковский); «Нам дана любовь – как цепи, / И нужда – как плеть» (Брюсов); «Любовный крест тяжел – и мы его не тронем» (Цветаева); «Любить иных тяжелый крест, / А ты прекрасна без извилин» (Пастернак).

Совсем немногочисленны случаи метафоры «биологической» – ботанической и зоологической, – уподобляющей любовь растениям и животным: «Любовь поцветет, поцветет – и скукожится» (Маяковский); «Вспоенная твоею кровью, / Созреет новая любовь» (Блок); «Ты, любовь, как роза» (Белый); «И любовь… Не забавное ль дело? / Ты целуешь, а губы как жесть. / Знаю, чувство мое перезрело, / А твое не сумело расцвесть» (Есенин); «О, да, любовь вольна, как птица» (Блок); «А ее любовь была лишь рыбой» (Бродский), «Любовь – чудовище, / что пожирает даже собственных детей» (Евтушенко).

Одинаково редко любовь «гипнофицируется» и «деифицируется» – уподобляется сну и божеству: «Любовь есть сон, а сон – одно мгновенье» (Тютчев); «Моя любовь – как странный сон» (Тэффи); «И чаши осушайте, / Любви в безумном сне» (Лермонтов); «Но строфы славить не устанут / Любви и страсти сладкий сон» (Брюсов); «И в глубине моих сердечных ран / Жила любовь, богиня юных дней» (Лермонтов); «Бежать в дали синие, в сумерки звездные, / Где ставит алтарь свой меж сосен Любовь» (Брюсов); «Одним высоким увлечен, / Он только жертвует любви» (Лермонтов); «Подруги милые! Вздохните: / Он сколько мог любви служил» (Баратынский).

И совсем уж редко любовь уподобляется яду («В душе несчастные таят / Любви и ненависти яд» – Пушкин; «Мрачится разум; дикий пламень / И яд отчаянной любви / Уже текут в его крови» – Пушкин; «Мы пьем в любви отраву сладкую» – Баратынский), связи («Ах, дитя, к тебе привязан / Я любовью безвозмездной! – Фет; «О, нити любви! Улови, перейми» – Пастернак; «И ежели тебя со мной / Любовь не связывает боле, – / Уйду, сокрытый мглой ночной / В ночное, в ледяное поле» – Белый), судьбе («Мы все на смерть и на мученье, / И на любовь обречены» – Мережковский; «Судьбы ужасным приговором / Твоя любовь для ней была» – Тютчев; «Любви все возрасты покорны» – Пушкин), сражению («Да, ибо этот бой с любовью / Дик и жесток» – Цветаева; «И будет спать в земле безгласно / То сердце, где кипела кровь, Где так безумно, так напрасно / С враждой боролася любовь» – Лермонтов; «Любовь, противник необорный» – Брюсов) и науке («Любви изысканной науки / Твой ум ослепленный не поймет» – Черубина де Габриак; «…постигал я первую любовь / По бунту чувств неугомонных» – Фет). Так же редко встречается «синестезическая» вкусовая либо акустическая – метафора («Но любови тайна сладость / Укрывается от глаз» – Лермонтов; «Моя любовь – призывно-грустный звон» – Белый).

Встречаются единичные сравнения любви с игрой («Зачем, о Делия? сердца младые ты / Игрой любви и сладострастья / Исполнить силишься мучительной мечты / Недосягаемого счастья?» – Баратынский), мелодией («Из наслажденией жизни / Одной любви музыка уступает; / Но и любовь мелодия…» – Пушкин), товаром («А я товаром редкостным торгую – / Твою любовь и нежность продаю» – Ахматова), гнездом («Воздвигали мы на крови / гнезда ненависти и любви» – Рождественский), грозой («О, знала ль я, когда неслась, играя, / Моей любви последняя гроза» – Ахматова), дорожной вехой («Жизнь летит, как шоссе, / от любви до любви» – Рождественский), надгробием («Пусть камнем надгробным ляжет / На жизни моей любовь» – Ахматова), тайнописью («В тайнописи любви / Небо – какой пробел» – Цветаева), триумфальной аркой («И слова и любовь моя – триумфальная арка» – Маяковский), плаванием («Любовь – как плаванье в нигде» – Евтушенко) и славословием («Любовь – одно и лучших славословий божественному Божьему устройству» – Губерман).

Почти половину образных ассоциаций имени «love» в английской поэзии образует персонификация этого межличностного чувства, когда любовь уподобляется человеческому существу. Прежде всего, она живет и умирает, ее убивают и хоронят, она воскресает: The muse in silence sings aloud: / And there my love will live (Clare); Here the anthem doth commence: / Love and constancy is dead (Shakespeare); If I the death of Love had deeply planned, / I never could have made it half so sure (Meredith); Some kill their love when they are young, / And some when they are old; / Some strangle with the hands of lust, / Some with the hands of Gold (Wilde); Here is a filthy spot to dig Love’s grave (Meredith); Come out from the grave, my love and care (Blake). Она может быть доброй, молодой, светловолосой: And love is less kind than the grey twilight (Yeats); If all the world and love were young (Raleigh); Fair is my love, when her fair golden hairs / With the loose wind ye waving chance to mark (Spenser). Любовь обладает своей анатомией (A pity beyond all telling / Is hid in the heart of love – Yeats; Pillowed upon my fair love’s ripening breast – Keats), у нее есть враги (And Grief, and Fear, Love’s greatest Enemies – Cowley; Within Love’s foes, his greatest goes abide – Cowley), у нее есть привычки (O, love’s best habit is in seeming trust – Shakespeare), она доверчива (Break the high bond we made, and sell Love’s trust – Brook), ненасытна (Thou lovest – but ne’er knew love’s sad satiety – Shelley).

Любовь уходит и улетает, стоит и встречает, ослепляет и пытается понравиться, и клянется, обосновывается и вырезает свои инициалы на стволе дерева: Love fled / And paced upon the mountains overhead / And hid his face amid a crowd of stars (Yeats); My love, why have you left me alone? (Joyce); In a field by the river my love and I did stand (Yeats); Down by the salley gardens my love and I did meet (Yeats); Therefore the love which us doth blind (Marvell); Love seeketh not itself to please (Blake); When my love swears that she is made of truth / I do believe her (Shakespeare); But love has pitched his mansion in / The place of excrement (Yeats); And I just touched the tree where his secret love cut, / Two letters that stand for love’s name (Clare). На нее можно смотреть и ее можно почитать или нет: For Fate with jealous Eyes does see / Two perfect Loves (Marvell); I could not love thee, Dear, so much, / Love I not Honour more (Lovelace).

Почти в три раза реже любовь реифицируется, уподобляется неживым предметам и явлениям. Ее носят, отдают или удерживают, теряют и прячут: …did I know till then / What love I bore to thee (Wordsworth); Love to give or to withhold / Is not at my command (Yeats); Since one might well forget to weep, who bore / Thy confort long, and lose thy love thereby (Browning); My heart will beat – and burn – and chill, / First love will not be hid (Clare). Она тонет, разрушается и разрушает: Till Love and Fame to nothingness do sink (Keats); Though hope fall from you and love decay (Yeats); And his dark secret love / Does thy life destroy (Blake).

Значительно реже встречается «патологическая» метафора, отождествляющая любовь с болезнью и страданием, отклонением от физической и душевной нормы. Любовь – это болезнь, немощь; ею томятся, от нее нужно лечиться: And in my heart how deep unending / Ache of love! (Joyce); And hauntings from the infirmity of love, / Are aught of what makes up a mother’s heart (Wordsworth); Where Beauty cannot keep her lustrous eyes / Or new love pine at them beyond to-morrow (Keats); But wilt thou cure thine heart / Of love and all its smart (Beddoes).

Почти так же редко встречается синестезическая метафора, приписывающая любви вкусовые и тактильные свойства: Beauty, sweet love, is like the morning dew (Daniel); Now yellow waxen lights / Shall waite on honey love (Campion); But Death will lead her to a shade / Where Love is cold and Beauty blind (Davenant); …rather say / With warmer Love – oh! With far deeper zeal / Of holier Love (Wordsworth).

Еще реже встречаются биоморфная и зооморфная метафоры, где любовь уподобляется растению либо живому существу, растет, приносит плоды или летает: Me vegetable love should grow / Vaster than empires, and more slow (Marvell); ‘Tis no sin, Love’s fruit to steal (Jonson); Fond love declines – this heavenly love grows higher (Fletcher); When Love with unconfined wings / Hovers within my gates (Lovelace); But could youth last, and love still breed (Raleigh).

Совсем редко любовь уподобляется тяжкому грузу, от которого нужно освободиться (Passion is here a soilure of the wits, / We’re told, and Love a cross for them to bear – Robinson; Freedom to all from love and fear and lust – Dowson), и жидкости (Can Wisdom be put in a silver rod, / Or Love in a golden bowl? – Blake; A spring of love gushed from my heart – Coleridge).

В единичных случаях любовь отождествляется со спортивным состязанием, целительным бальзамом, пустынным морем, садом; она глубока, как могила, и принимает вид божества: Come, my Celia, let us prove, / While we can, the sports of love (Jonson); Have ye leisure, comfort, calm, / Shelter, food, love’s gentle balm? (Shelley); Love is a barren sea, bitter and deep (Swinburne); I went to the Garden of Love. / And saw what I never had seen (Blake); What love was ever as deep as a grave? (Swinburne); Then every man of every clime, / That prays in his distress, / Prays to the human form divine / Love, Mercy, Pity, Peace (Blake).

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Схожі:

С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Воркачев С. Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье» (русско-английские параллели): Монография....
С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconС. Г. Воркачев
Воркачев С. Г. Оценка и ценность в языке: Избранные работы по испанистике: монография. Волгоград: Парадигма, 2006. 186 с
С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconВоркачев С. Г. в русском языковом сознании: опыт лингвокультурологического анализа. Краснодар, 2002. 142 с

С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconС. Г. Воркачев правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре Монография
Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2009. – 190 с
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи