С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика icon

С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика




НазваС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Сторінка6/10
Дата22.05.2013
Розмір1.86 Mb.
ТипМонография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

^ 2.2.3. Значимостная составляющая


Если судить о месте какого-либо культурного концепта в национальном образе мира по результатам свободного ассоциативного эксперимента – ассоциативному полю имени этого концепта, то имя любви, безусловно, входит в число лексических единиц, у которых число ассоциативно-вербальных связей значительно превышает среднестатистическое и которые составляют ядро лексикона естественного языка (Уфимцева 1996: 142).

Концепт любви не только телеономно маркирован и непосредственно связан с представлениями человека о смысле жизни как цели, достижение которой выходит за пределы его непосредственного индивидуального бытия («Источник радости любви…– чувство, что наше существование оправдано» – Сартр), но и раскрывает сокровенную суть индивидуальности – ее пристрастия, поскольку стихийный выбор, осуществляемый в любви, определяется важнейшими особенностями характера субъекта: «Любовь – это порыв, идущий из глубин нашей личности и выносящий из душевной пучины на поверхность жизни водоросли и ракушки. Хороший натуралист, изучая их, способен реконструировать морское дно, с которого они подняты» (Ортега-и-Гассет 1991: 161). Более того, как представляется, изучение концепта любви в языковом сознании дает возможность познать существенные черты и этнокультурную специфику языковой личности как усредненного носителя определенного естественного языка.

Культурный концепт как многомерное ментально-вербальное образование, включающее в себя, как минимум, три ряда составляющих: понятийную, образную и телесно-знаковую (Ляпин 1997: 18), обретает статус объекта лингвистического анализа именно благодаря последней, присутствие которой в его семантике отделяет лингвокультурологическое понимание концепта от логического, математического и семиотического.

Собственно языковой, внутрисистемный момент в семантике культурного концепта отмечается практически всеми исследователями лингвокультурологической ориентации, более того, высказывается мысль о том, что его полное семантическое описание складывается из описаний синтагматических и парадигматических связей слова-имени концепта (Никитина 1991: 118) и состоит во включении этого слова «в некоторый смысловой ряд, определяющий, в частности, наборы … синонимов и антонимов» (Лотман 1994: 420), а «семиотическая плотность» – наличие у него большого числа синонимов – признается концептологически значимой характеристикой (Карасик 1996: 4). Знаковая, лингвистическая природа культурного концепта предполагает его закрепленность за определенными вербальными средствами реализации, совокупность которых составляет план выражения соответствующего лексико-семантического поля, построенного вокруг доминанты (ядра), представленной именем концепта (слово-термином). Имя концепта – это главным образом слово, а в случае многозначности последнего – один из его лексико-семантических вариантов (ЛСВ) (Москвин 2000: 138).

Совокупность имманентных характеристик, определяющих место языковой единицы в лексико-грамматической системе, еще от Ф.Соссюра получила название «значимости» (valeur) (Сюссюр 1977: 113–114, 146–148) или, в другом переводе, «ценности» (Соссюр 1998: 78–80, 111–113), исследовать ее свойства женевский лингвист призывает не только по «оси одновременности», в синхронии, но и по «оси последовательности», в диахронии (Соссюр 1977: 114; 1998: 80), последняя ось в случае значимостной составляющей культурного концепта раскрывается, очевидно, как «этимологическая память слова» (Апресян 1995, т. 2: 170), фиксирующая эволюцию внутренней формы лексической единицы, путь ее «этимона».

В случае многозначности имени культурного концепта значимостная составляющая последнего в синхронии описывается прежде всего через внутрипарадигматическую «равнозначность» и «разнозначность» ЛСВ этого имени: отношения синонимии и омонимии в границах соответствующей словарной статьи; в число значимостных характеристик концепта входит также, очевидно, соотношение частеречных реализаций его имени, его словообразовательная продуктивность. В принципе, значимостными являются и прагмастилистические свойства лексико-грамматических единиц, поскольку они реализуются исключительно на фоне синонимического ряда.

Настоящее – это «следствие прошлого», и поэтому вполне оправдан и закономерен интерес исследователей синхронного состояния языка к фактам диахронии, определяющим направление «семантической деривации» (Зализняк 2001) и в «снятом виде» присутствующим в семантике слова в форме его «культурной» (Бабаева 1998; Яковлева 1998), «исторической» (Добродомов 2002) и «скрытой» (Николаева 2002) памяти. Можно полагать, что семантическая история концепта «любовь» пофрагментно не только воспроизводится в современных частеречных реализациях его имени и отражается в распределении лексико-семантических вариантов этого имени в словарной статье, но и фиксируется в речевых, контекстно обусловленных реализациях предиката «любить».

Если воспользоваться «компьютерной метафорой», то, эволюционируя по «оси диахронии», семантика культурного «протоконцепта» сворачивается («архивируется»), отдельные ее компоненты «стираются» и заменяются на другие, причем программы, отвечающие за «архивацию» и «дезархивацию», работают преимущественно в «фоновом режиме» и ненаблюдаемы.

В «глоттогоническом» плане семантика любви, как и семантика большинства абстрактных имен, вероятно производна от названия конкретного действия (*(k)lub- «гнуть»), ее имя некогда выступало как символ единства противоположностей и упорядочивающее начало Вселенной (Маковский 1996: 212; 1999: 202). Однако в менее отдаленном прошлом можно видеть, что становление представлений о любви связано с желанием, точнее, с его «бессознательной частью» – влечением, недифференцированным относительно аксиологического знака, в котором выделяемые Аквинатом стремление к чему-то хорошему (concupiscibile circa bonum) и антистремление – неприятие чего-то злого (concupiscibile circa malum) еще не различаются, этимологическим подтверждением чего является фонетически одноэлементное отличие корней, передающих полярные межличностные чувства в эволюции индоевропейских языков: ср. и.-е. *l-ub- «любовь» и др.-исл. ubbi – «ненависть» (Маковский 1997: 74).

Производность любви от желания отмечается практически всеми этимологическими словарями русского и английского языков: лат. lubido, libido – «влечение, страстное желание»; саскрит. lubhyati – «чувствует неодолимое желание», «алчет»; lobhas – «желание, жажда», lobhayati – «возбуждает желание, влечет» (Преображенский 1910: 492; Фасмер 1986: 544; Черных 1999: 498; Oxford Etymology 1982: 538; Klein 1967: 908; Weekley 1967: 865). Желание, в свою очередь, индуцирует у своего субъекта положительную эмоциональную оценку, которая переживается как наслаждение, удовольствие (Воркачев1990: 87), поскольку направлено на объект, воспринимаемый как ценность и способный удовлетворить определенную потребность этого субъекта. Любовное желание («вожделение»), в отличие от всех прочих видов влечения, направлено не просто на потребление объекта, а на получение его в свою личную сферу и на его сохранение в ней. Стремление сохранить объект в своей личной сфере вызывает у субъекта по отношению к последнему целую гамму каритативных проявлений: нежность, заботу о его благополучии, переживание ответственности за его судьбу, и, наверное, не случайно «желание» в истории русского языка связано с «жалением» (Фасмер 1986 41; Черных 1999: 295), а любовь – с верой/доверием и надеждой: гот. lubains – «надежда», galaubjan – «верить» (Преображенский 1910: 492; Фасмер 1986: 544; Черных 1999: 498).

Таким образом, в концептуальной «формуле любви» как межличностного чувства более или менее четко выделяются такие семантические блоки, связанные отношениями производности, как: 1) дезидеративный, диахронически исходный, включающий желание получить объект в свою личную сферу и желание сохранить его в ней; 2) каритативный, производный от желания сохранить и уберечь объект; 3) оценочно-аксиологический, индуцируемый влечением к объекту любви как к благу, ценности; 4) оценочно-гносеологический, отправляющий к интересу, любопытству – теоретической оценке (Абушенко 1998: 502) предмета любви как выражению «экстремального интереса и понимания» (Брудный 1998: 82); 5) аффективный, производный от всех предшествующих, включающий все виды эмоциональных проявлений, сопровождающих любовное влечение.

Как показывают наблюдения над толкованием концепта любви в лексикографических источниках, отдельные компоненты «формулы любви» гипостазируются не только в частеречных реализациях его имени, но и внутри словарного описания соответствующего ЛСВ в форме семантических множителей, отправляющих к компонентам того или иного семантического блока.

В русской лексикографии у лексемы «любовь» выделяется от двух (Ожегов 1953: 293; ТСРЯ 1982: 168) до 8 (СЯП 1957, т. 2: 519) значений (ЛСВ) и оттенков значения, однако в большинстве словарей у нее отмечаются три основных значения: 1) «чувство глубокой привязанности, преданности кому-, чему-либо»; «чувство привязанности; симпатии, расположения к кому-, чему-нибудь»; 2) «чувство горячей сердечной склонности, влечение к лицу другого пола»; «чувство влюбленности, влечения к лицу другого пола»; 3) «внутреннее стремление, влечение, склонность, тяготение к чему-либо»; «склонность, расположение, пристрастие к чему-нибудь» (БТСРЯ 1998: 509; СЯП 1957, т. 2: 519; ССРЛЯ 1957, т. 6: 434; СРЯ 1982, т. 2: 209). Как можно видеть, современное лексикографическое ранжирование ЛСВ лексемы «любовь» обратно по отношению к историческому порядку их появления: объектно недифференцированное стремление/влечение, из которого выделилось межличностное чувство, в словарях занимает последнюю позицию.

В словарном толковании любви в качестве «семантических множителей» используются где-то два десятка лексем, расположенных по частотному рангу следующим образом: 1 – «склонность»; 2 – «влечение», «привязанность»; 3 – «расположение»; 4 – «пристрастие», «симпатия»; 5 – «сердечный»; 6 – «внутренний», «тяготение», «предпочтение»; 7 – «стремление», «самоотверженный»; 8 – «увлеченность», «преданность», «охота», «вожделение», «интерес», «близость», «искренний», «вкус». Если сгруппировать эти множители по принадлежности к основным смысловым блокам, образующим семантику любви, то наиболее представительным будет аффективный блок, включающий «склонность», «расположение», «симпатию», «предпочтение», «увлечение», за которым следуют собственно дезидеративный («влечение», «тяготение», «стремление», «охота», «вожделение»), каритативный («привязанность», «самоотверженный», «преданность»), оценочно-гносеологический («интерес») и оценочно-аксиологический («пристрастие») блоки.

Семантические признаки концепта любви (см.: Воркачев 1995: 57–58), участвующие в ее лексикографическом описании, диффузны и растворены в синонимике – их приходится извлекать на поверхность путем объединения в тематические группы и последующего сопоставления передающих их лексических единиц и перифраз. Частотно наиболее представленным семантическим признаком оказывается «ценность» (привязанность, пристрастие), затем идут «желание» (хотение, влечение, стремление, тяготение) и «наслаждение» (расположение, симпатия, склонность), «немотивированность» (сердечная привязанность, склонность; избрание по воле, волею), «индивидуализированность выбора объекта» (предпочтение, избрание) и «гармония» (взаимное расположение, общие цели, интересы) и, наконец, «каритативность» (чувство самоотверженной привязанности, готовность отдать свои силы общему делу, чувство преданности).

Среди значений любви как межличностного отношения в лексикографии выделяются по объекту: 1) любовь эротическая («чувство привязанности, основанное на половом влечении» – Ушаков 2000, т. 2: 104; «чувство горячей, сердечной склонности, влечение к лицу другого пола» – ССРЛЯ 1967, т. 6: 434; СРЯ 1982, т. 2: 209; БТСРЯ 1998: 509); 2) любовь родительская, братская («чувство привязанности, основанное на инстинкте» – Ушаков 2000, т. 2: 104; «чувство склонности, привязанности к кому-либо, вытекающее из отношений близкого родства» – ССРЛЯ 1957, т. 6: 334); 3) «хорошее отношение» – дружеское расположение, симпатия («чувство расположения, симпатии к кому-либо» – СРЯ 1982, т. 2: 209) и 4) любовь к ближнему (христианская), фиксируемая лишь словарем языка Пушкина (СЯП 1957, т. 2: 519).

Любопытно отметить, что значение эротической (романтической) любви, подразумеваемое практически всеми респондентами-носителями русского языка под «просто любовью», в некоторых лексикографических источниках не отражается вовсе (Ожегов 1953: 293; ТСРЯ 1982: 168), видимо, по причине того, что во время создания этих словарей «секса у нас не было», а во всех прочих это значение в словарной статье не поднимается выше второго места.

До трех словарных значений лексемы «любовь» образуются путем метонимического переноса внутри «формулы любви» как межличностного чувства, включающего любящего (субъект любви), любимого (объект любви), отношения между ними и соответствующие переживания (чувство любви). Имя «любовь» переносится с чувства на предмет любви (Ожегов–Шведова 1998: 336; СРЯ 1982, т. 2: 209; БТСРЯ 1998: 509; Ушаков 2000, т. 2: 104; СЯП 1957, т. 2: 519), на любовные отношения (СРЯ 1982, т. 2: 209; БТСРЯ 1998: 509; СЯП 1957, т. 2: 519) и даже на физиологическую манифестацию любовного чувства (Ожегов–Шведова 1998: 336; СЯП 1957, т. 2: 519).

Словарные толкования предикатов любви перифрастичны и осуществляются главным образом через имена «любовь», «удовольствие», «привязанность», склонность и пр. и глаголы «чувствовать/ощущать»: «испытывать любовь», «испытывать удовольствие», «чувствовать глубокую привязанность», «чувствовать сердечную склонность» и пр. (СРЯ 1982, т. 2: 209; БТСРЯ 1998: 509; СЯП 1957, т. 2: 519; Ушаков 2000, т. 2: 104). По сравнению с именем «любовь» глагол «любить» в лексикографическом представлении несколько более многозначен и получает от 3 (СЯП 1957, т. 2: 519) до 10 значений и оттенков значения (Ушаков 2000, т. 2: 104) преимущественно за счет антропоморфной метафоры, закрепленной в лексической системе языка, когда способность испытывать чувство любви и удовольствия приписывается животным, растениям и неорганическим объектам («Цветы любят солнце», «Сосны любят песчаную почву», «Рыба любит чистую воду», «Масло не любит тепла», «Кожа не любит сильной сырости»), и за счет наречной формы «любя» – «любовно, ласково, без злобы» (Ушаков 2000, т. 2: 104).

«Грамматика любви» – это, прежде всего, грамматика глагола – предикатов «(по/воз/раз)любить». Предикат «возлюбить» в современном языке – стилистический вариант «полюбить», отличающийся от него книжностью и торжественностью: «Бог возлюбил смирение царя, / И Русь при нем во славе безмятежной / Утешилась» (Пушкин). Глаголы любви многозначны, они дают благодатный материал для речевой игры – «риторических фигур», в частности, зевгмы: «Анекдот знаешь? У немца есть жена, есть любовница, но любит он жену. У француза тоже есть жена и есть любовница, а любит он любовницу. У русского есть жена и любовница, но он любит выпить. У еврея есть жена и любовница, а любит он маму» (Косвин). «Любить» – двухместный предикат, речевая реализация того или иного из его значений зависит главным образом от синтаксической формы и семантического разряда единиц, заполняющих места первого (субъекта) и второго (объекта) аргументов. Чувство любви могут испытывать существа с высокоорганизованной психикой, если же место субъекта глагола «любить» занимают имена растений и низших животных, то «любить» здесь означает «нуждаться в каких-либо условиях», «испытывать благотворность, полезность какого-нибудь воздействия», а в отрицательной форме – «не выносить, испытывать вред, ущерб от какого-нибудь воздействия» (Ушаков 2000, т. 2: 104).

Предикат «любить» может управлять четырьмя формами синтаксического дополнения: нулевой – употребляться абсолютно, инфинитивной, придаточного предложения и именной.

В абсолютном употреблении, с местоимением на месте субъекта и без какого-либо объектного дополнения, предикат «любить» отправляет исключительно к «любви в паре» – эротической и романтической, той, которую чаще всего имеют в виду респонденты, отвечая на вопрос «Что такое любовь?»: «Мы все в эти годы любили. / Но значит, / Любили и нас» (Есенин); «Ты странствуешь, ты любишь, ты счастлива» (Бунин). Для передачи других межличностных видов любви необходимо уже, чтобы место субъекта в высказываниях с «любить» в абсолютном употреблении было занято соответствующими именами – «друг», «отец», «мать», «дети» и пр.: «Друг любит во всякое время и, как брат, явится во время несчастья» (Притчи: 17, 17). Для абсолютного употребления предиката «любить» характерно сопровождение различного рода интенсификаторами и модификаторами: «О, как на склоне наших лет / Нежней мы любим и суеверней» (Тютчев); «Ты любишь искренно и пламенно, а я – / Я на тебя гляжу с досадою ревнивой» (Тютчев).

Как известно, в русском литературном языке отсутствует глагол для обозначения «акта любви», но в этом значении, в качестве эвфемизма, может употребляться предикат «любить» в сопровождении обстоятельств места – различного рода «укромных уголков»: «Диапазон его был мощен. / Любил в хлевах, канавах, рощах, / в соломе, сене, тракторах» (Евтушенко).

Употребление предиката «любить» с инфинитивным дополнением не связано с передачей значения любви как переживания центральной ценности объекта в системе личностных ценностей человека. В этой позиции, подобно предикату «нравиться», он передает исключительно гедоническую оценку: «получать удовольствие, наслаждение от чего-либо», «испытывать склонность к чему-либо». Как и «нравиться», «любить» здесь диспозиционален, но отличается тем, что обозначает большую степень склонности и удовольствия, свидетельствует о наличии у субъекта определенного «опыта общения» с объектом и готовности субъекта действовать для достижения этого объекта, а не просто гедонически его созерцать (Арутюнова 1988: 88–92): «Люблю я час / Определять обедом, чаем / И ужином» (Пушкин); «А, Чацкий! Любите вы всех в шуты рядить, / Угодно ль на себе примерить?» (Грибоедов). Появляясь с инфинитивом глаголов, обозначающих удовлетворение физиологической потребности, преимущественно с инфинитивом совершенного вида, «любить» указывает на отсутствие у субъекта чувства меры (Арутюнова 1988: 91): «Он любит поесть, поспать, выпить и пр.» В повелительном наклонении он компенсирует отсутствие у глагола «нравиться» форм императива: «Не люби спать, чтобы тебе не обеднеть» (Притчи: 20, 13).

«Любить» может вводить придаточное при помощи союзов «когда» и «чтобы», передавая, как и с инфинитивным дополнением, гедоническое значение со всеми отмеченными отличиями от значения глагола «нравиться». Однако если содержание придаточного, вводимого союзом «чтобы», всегда нефактивно и «любить» здесь чисто диспозиционален, то содержание придаточного, вводимого союзом «когда», может быть и фактивным, а диспозициональность «любить» в этом случае включать в себя и данный момент времени, и класс описываемых событий вообще (Селиверстова 1982: 142): «Я так люблю, чтоб все перемежалось!» (Евтушенко); «А люди болеют. И любят, чтоб их лечили» (Некрасов); «Я люблю, когда в доме есть дети / И когда по ночам они плачут» (Анненский); «Я люблю, когда шумят березы, / Когда листья падают с берез» (Рубцов). Содержание придаточного, вводимого союзом «что», может быть фактивным: «Люблю, что тот же самый свет могучий, / Что нас ведет к немеркнущему дню, / Струит дожди, порвавши сумрак тучи, / И приобщает нежных дев к огню» (Бальмонт).

Наибольшее число значений – от гедонического «нравиться» до «романтической любви» – предикат «любить» передает в употреблении с именным дополнением, причем разделить эти значения в речи при помощи лингвистического контекста оказывается далеко не всегда возможным.

Основным признаком контекста, позволяющим разделить гедонические и «амурные» значения «любить», является референтность/нереферентность имени, заполняющего место его объектного дополнения. Значения любовные, в той или иной степени связанные с центральностью предмета в системе жизненных ценностей человека, реализуются лишь при условии заполнения места объекта «любить» референтными именами (Булыгина 1982: 29). Конкретный характер такого значения определяется тогда семантическим разрядом имен, которые он связывает: для реализации значения эротической любви необходимо, чтобы это были имена лиц, способных к такой любви: «Я Вас люблю всю жизнь и каждый час» (Цветаева); «Не говори: меня он, как и прежде, любит, / Мной, как и прежде, дорожит» (Тютчев). «Любить» в таком употреблении часто, особенно в поэтической речи, определяется наречными усилителями «горячо», «безумно», «страстно», «сердечно», «всей душой» и пр.: «…люблю тебя я страстно / И сердцем, / и душой» (песня); «Я любила его / жарче дня и огня» (песня). Соответственно родственные отношения дают любовь родительскую, братскую, дружеские – филию: «Да, сын любил тогда отца / Впервой – и, может быть, в последний» (Блок); «Настин отец, Олег Данилович, был угрюм. Он любил Настю и не радовался ее замужеству» (Погодин). Тип межличностных отношений определяет такие значения предиката «любить», как харизматическое, каритативное и пр.: «Друга нет и не может быть, но зато весь простой народ любит своего Вождя, готов жизнь и душу за него отдать» (Солженицын); «Я люблю вас, люди-человеки, / и стремленье к счастью вам прощу» (Евтушенко). Предикат «любить» передает любовь эротическую и в том случае, когда его дополнение принадлежит к «личной сфере» любимого, к его физическому или духовному Я – лицо, руки, глаза, волосы, предметы туалета и пр.: «Люблю глаза твои, мой друг, / С игрой их пламенно-чудесной» (Тютчев); «Я люблю ваши пальцы старинные / Католических строгих мадонн» (Вертинский); «Я любил твое белое платье, / Утонченность мечты разлюбив» (Блок). Подобный «фетишизм» предметов «личной сферы» любимого, очевидно, отражает единственно возможное, по мысли Ф.Ларошфуко, постоянство в любви – «вечное непостоянство, побуждающее нас увлекаться по очереди всеми качествами любимого человека, отдавая предпочтение то одному из них, то другому».

Любовь – чувство преходящее, но относительно постоянное, длительное и непрерывное. Включение в высказывание с предикатом «любить» и объектом-лицом временных дейктиков, говорящих о возможном «отключении» или «включении» любви, свидетельствует о передаче им гедонического значения – «нравиться»: «Ах, Левочка, вот таким, как сейчас, я тебя только и люблю – когда ты рассуждаешь от сердца, говоришь мудро, а не лепишь ругательные ярлыки» (Солженицын); «Я не люблю тебя такого, – сказала она. – Ты должен быть скромным» (Кормер). Употреблению «любить» с дополнением-лицом, особенно в диалогической речи, характерно также аффектированное, гиперболизированное гедоническое значение – значение крайней симпатии по отношению к тем, кто не входит в число любовных партнеров, родственников, друзей: «Я Леву уважаю, – говорила Лена, – и даже люблю, но почему-то моего мужа я люблю больше» (Трифонов); «Я вас люблю любовью брата – / и, может быть, еще нежней» (Пушкин). По отношению к тем же лицам «любить» может передавать также значение «самой демократической любви» (Льюис 1989: 118) – привязанности: «Я люблю ее и готова делать для нее все что угодно, буквально ноги мыть и воду пить»... (Кормер). Тем не менее значение привязанности более свойственно употреблению предиката «любить» с дополнениями-референтными именами не лиц, а животных и предметов, включенных субъектом в свою «личную сферу»: «Я любил этот дом деревянный...» (Есенин); «Как он любил родные ели / Своей Савойи дорогой!» (Тютчев); «Ты любишь прошлое, и я его люблю, / Но любим мы его по-разному с тобою» (Анненский); «Как я люблю тот вымысел прекрасный!» (Тургенев).

Наибольшее сходство глагола «любить» при употреблении с дополнением-нереферентным именем обнаруживается с предикатами класса (Селиверстова 1982: 140). Действительно, можно согласиться с тем, что в значение «любить» в таком употреблении входит квантор общности, относящийся к объекту: «любой представитель класса X» (Вежбицкая 1982: 254). Сам «любить» здесь семантически близок предикату «любитель» (Булыгина 1982: 29), а его объект, представленный отглагольным именем, способен трансформироваться в инфинитив, особенно если он стоит во множественном числе: «Я люблю пешие прогулки. – Я люблю гулять пешком».

«Любить», управляя дополнением-нереферентным именем, как и инфинитивом, диспозиционален. В таком употреблении он указывает на склонности и предпочтения субъекта, на его предрасположенность к чему-либо и подобен глаголу «нравиться» с тем, однако, отличием, что последний может принимать в качестве дополнения и референтное имя (Булыгина 1982: 29): «Покой любила тетушка Лариса, / Тепло, уют» (Бунин); «Я люблю кровавый бой! Я рожден для службы царской!» (Давыдов); «Мы любим шумные пиры, / Вино и радости мы любим» (Языков). Диспозициональность «любить» в таком употреблении способствует, очевидно, его появлению во вневременных высказываниях сентенциозного типа, где с его помощью дается этическая оценка этой склонности субъекта к чему-либо: «Кто любит серебро, тот не насытится серебром; и кто любит богатство, тому нет пользы от того» (Экклесиаст: 5, 9); «Кто любит веселье, обеднеет, и кто любит вино и тук, не разбогатеет» (Притчи: 21, 17); «Если мальчик любит труд, / тычет в книжку пальчик, / про такого пишут тут: / он хороший мальчик» (Маяковский). Реализация значений «нравиться» и «предпочитать» при объекте-имени естественного класса зависит от места этого класса в родовидовой таксономии. С объектом-именем «вершинного класса» – животные, птицы, овощи, фрукты и пр. – реализуется гедоническое значение «любить»: «Я зверье еще люблю – у вас зверинцы есть?» (Маяковский). С объектом-именем подкласса – кошки, собаки, яблоки, груши, воробьи, вороны и пр. – реализуется значение предпочтения. В принципе, значение предпочтения реализуется всякий раз, когда объект допускает выбор: «Я более всего весну люблю...» (Есенин); «Мы любим дом, где любят нас» (Уткин); «Я лютеран люблю богослуженье...» (Тютчев).

Особые «виды любви» присутствуют в употреблении предиката «любить» с именами абстракций (Родина, Бог, человечество/люди, природа, истина, добродетель, справедливость и пр.), которые, даже будучи формально референтными (в артиклевых языках здесь был бы определенный артикль), по существу, определенных пространственно-временных координат не имеют либо являются именами качеств: «Я люблю родину, / Я очень люблю родину!» (Есенин); «Вас полюбив, люблю я добродетель» (Пушкин).

Как можно видеть, разграничение основных словарных значений предиката «любить», подобно разграничению языковых и речевых функций предикатов «хотеть» и «желать» (см.: Воркачев–Жук 1999: 120–121), осуществляется преимущественно при помощи «жесткого», лексико-грамматического контекста на уровне словосочетания, который включает семантический разряд грамматического субъекта и объекта и синтаксическую форму объектного дополнения. Идентификация собственно любовных значений этого предиката связана скорее с «мягким» контекстом, создаваемым типом референции объектного имени и временными дейктиками.

Наблюдения над лексикографическим описанием и речевым употреблением предиката «любить» показывают, что в нем также реализуются основные «этимологические блоки» семантики любви: аффективный (гедонические значения), аксиологический («ценить, признавать что-либо» – ССРЛЯ 1957, т. 6: 428), каритативный и дезидеративный.

Эти же блоки фиксируются в других частеречных и лексических представлениях концепта «любовь». Так, гедоническое значение закреплено за формой «любо» («приятно, хорошо» – Ожегов 1953: 293; «по душе, приятно, нравится» – СРЯ 1982, т. 2: 209; БТСРЯ 1998: 509), за глаголами «облюбовать» («найдя по вкусу, остановить на ком-, чем-нибудь свой выбор» – Ожегов 1953: 383; СРЯ 1982, т. 2: 543; БТСРЯ 1998: 673) и «любоваться» («рассматривать кого-, что-либо с восхищением, удовольствием» – БТСРЯ 1998: 509), за одним из ЛСВ прилагательного «любимый» («предпочитаемый всем остальным» – СРЯ 1982, т. 2: 208; «отвечающий чьим-нибудь склонностям или вкусам» – Ушаков 2000, т. 2: 104). Каритативное значение закреплено за одним из ЛСВ прилагательного «любовный» («очень внимательный, заботливый, бережный» – СРЯ 1982, т. 2: 209; БТСРЯ 1998: 509).

Синонимика имени «любовь», представленная смысловым рядом «любовь, влюбленность, страсть, увлечение, привязанность, обожание, сердечная склонность» и пр. (Александрова 1986: 217; Евгеньева 2001, т. 2: 522), сосредоточивается преимущественно на оттенках силы и глубины любовного чувства. Каритативное звено, присутствовавшее в древнерусском языке (любы – «мир, согласие, мирный договор» – Срезневский 1958: 90), этимологически сейчас восстанавливается лишь из синонимии прилагательных «любимый = милый», где «милый» восходит к корню «мир» (Черных 1999, т. 1: 532).

Формальная словообразовательная симметрия, существующая между любовью и нелюбовью, содержательно, однако, соответствует антонимии в семантических границах лишь одного (гедонического) ЛСВ лексемы «любовь» – «расположение», «симпатия», «склонность» (ср. нелюбовь – «отсутствие любви, неприязнь» – Ожегов 1953: 361; «чувство нерасположения, неприязнь» – БТСРЯ 1998: 627; «неприязнь, чувство отвращения» – Ушаков 2000, т. 2: 517), в то время как противоположностью любви-страсти чувства выступает либо ненависть, либо равнодушие.

В исследованных двух десятках толковых и энциклопедических словарях английского языка у лексемы love выделяется от 4 (Concise Oxford 1964: 723) до 16 (Webster’s Collegiate) значений (ЛСВ) и оттенков значения, однако часть из них являются производными и образованы главным образом путем метонимической либо метафорической вторичной номинации внутри «формулы любви», когда имя love переносится с самого межличностного чувства на его предмет (something that you like very much, or that you enjoy doing very much; someone who you have romantic feeling about – American English 1997: 483; the object of attraction or liking; a person who is loved; a friendly word of address – Active: 358; a delightful or superb example, instance, or occurrence – Webster: 1340), на обстоятельства его возникновения или на его материальную манифестацию (no score for a player or side in tennis and certain other games – World Book 1966: 1153; an amorous episode – Webster’s Collegiate: 681; love affaire – Heritage; an instance of affection, an act of kindness – Oxford 1933: 463 и даже a thin silk fabric formerly worn in token of mourning or a border made of this stuff – Webster: 1340) либо же получено в результате персонификации (the personification of sexual affection – Oxford 1933: 463; personification of the god of love, Cupid – Universal 1932: 682; Christian Science. God – Heritage) или эвфемизма (sexual intercourse – Heritage; the sexual embrace – Webster: 1340; the animal instinct between the sexes and its gratification – Oxford 1933: 463; sexual relations – Concise Oxford 1996). Если же исключить из подсчета производные значения имени love и ограничиться теми, которые отправляют к переживанию чувства любви, то в английской лексикографии фиксируется от двух (Active: 358; Oxford Learner 1980: 505; Concise Oxford 1964: 723) до 7 (Webster Collegiate: 681) значений.

Родовой признак любви в английской лексикографии, как правило, передается лексемой feeling – «чувство», встречающаяся в толкованиях лексема affection представляет собой, скорее, синоним love (tender attachment, fondness – Webster Collegiate: 20; your affections are your feelings of love and fondness for someone – Cobuild: 30), поскольку ее понимание как a moderate feeling or emotion (Webster Collegiate: 20) исключается принадлежностью любви к числу сильных эмоций: преобладающей словарной характеристикой чувства любви является как раз интенсивность (strong/intense feeling). Почти столь же часто любовь определяется лексемой romantic, что, видимо, отправляет к ее идеализированности, непрактичности и в какой-то мере ритуальности (romantic – someone who shows strong feelings of love and likes doing things that are connected with love such as buying flowers, presents etc. – Longman: 1231; preoccupied with idealized lovemaking – Webster’s New World: 1234). По данным словарей, любовь – чувство теплое (warm), вызывающее нежность к своему предмету, и глубокое (deep), связанное с ценностной доминантой личности – «…где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Матф.: 6, 21).

Любовь как чувство, вызываемое у субъекта осознанием ценности предмета, на которое она направлена, вне зависимости от одушевленности/неодушевленности этого предмета характеризуется такими семантическими признаками, как: 1) интерес к нему (warm interest – Active: 358; Longman Culture: 806; sympathetic interest – Webster: 1340); 2) удовольствие, которое он приносит (enjoyment – Avtive 1983: 358; Oxford Learner 2000: 764; pleasure – Collins: 704; Longman: 852; liking – Concise Oxford 1964: 723; Macmillan: 851; predilection – Heritage; enthusiasm – Webster Collegiate: 682); 3) забота о нем (caring – American English 1997: 483; Macmillan: 851; devotion – Shorter Oxford: 1171; Webster: 1340; solicitude – Heritage). Это «универсальное» аксиологическое чувство конкретизируется далее добавлением специфического признака, определяемого семантическим разрядом его предмета, который выступает в качестве своего рода основания оценки: 1) направленностью на лицо-объект сексуального желания (sexual affection or passion or desire – Concise Oxford 1964: 723; sexual passion or desire – Oxford Learner 1980: 505; sexual attraction – Longman Culture: 806; Collins: 704); 2) направленностью на лицо, близкое по крови (members of a family – Longman Culture: 806; Oxford Learner 2000: 764; Longman: 852; natural ties – Shorter Oxford: 1171; natural relationship – Oxford 1933: 463; kinship – Heritage; Webster’s Collegiate: 681); 3) направленностью на лицо, к которому субъект питает личную симпатию (personal ties – Webster’s Collegiate: 681; friend – Oxford Learner 2000: 764; Longman Culture: 806); 4) направленностью на человека вообще, на «ближнего» (unselfish loyal and benevolent concern for the good of another; brotherly concern for others – Webster’s Collegiate: 681; a feeling of brotherhood and good will toward other people – Webster’s New World: 838; feeling of benevolence, charity, brotherliness, borne by human beings towards others of mankind – Universal – 682); 5) направленностью на Творца всего сущего (affectionate devotion due to God from His creatures – Shorter Oxford: 1171; a person’s adoration of God – Webster’s Collegiate: 681; men’s adoration of God in gratitude or devotion – Webster: 1340; man’s devout attachment to God – Webster’s New World: 838); 6) отношением Творца к своим созданиям (God’s benevolent concern for mankind – Webster’s New World: 838; the fatherly concern of God for man – Webster’s Collegiate 681; the paternal benevolence and affection of God towards His children – Oxford 1933: 463).

Что касается лексикографического ранжирования ЛСВ лексемы love в словарной статье, то в 5 из обследованных 20 словарей на первом месте стоит значение, недифференцированное относительно объекта любви (Concise Oxford 1964: 723; Concise Oxford 1996; Oxford Learner 1980: 505; Collins: 704; Universal: 682), в 7 – значение любви к лицу безотносительно к мотивации (Active: 358; Shorter Oxford: 1171; Oxford 1933: 463; Webster: 1340; Webster’s New World: 838; Webster’s Collegiate: 681; Heritage), в трех – значение любви к членам семьи и друзьям (Longman Culture: 806; Oxford Learner 2000: 765; Longman Culture: 806). Значение «романтической» или половой любви выделено и стоит на первом месте в 5 словарях (American English 1997: 483; Macmillan: 851; World Book: 1153; Cambridge Learner: 389; Cobuild: 992) и на втором – в 7 (Concise Oxford 1964: 723; Concise Oxford 1996; Oxford Learner 1980: 505; Heritage; Webster’s Collegiate: 681; Longman Culture: 806; Longman: 852), что, в принципе, совпадает со значимостью kinds of love в обыденном сознании, когда подавляющее большинство респондентов на вопрос о том, что такое любовь, однозначно идентифицируют ее с романтической любовью.

В словарном толковании love-чувства любви в качестве «семантических множителей» используются более четырех десятков корневых лексем, расположенных по частотному рангу следующим образом: 1 – affection/affective; 2 – sex(ual); 3 – devotion/devout; 4 – attachment, attraction/attractive; 5 – like/liking, benevolence/benevolent; 6 – warm(th); 7 – tender(ness), passion(ate), desire; 8 – fond(ness); 9 – interest; 10 – romantic(ly), enjoy(ment); 11 – kind(ness); 12 – caring, deep, important; 13 – concern, sympathy; 14 – pleasure, enthusiasm, adoration, delight, good will, solicitude, charity, predilection, happiness, want, admiration; 15 – unselfish, loyal, gratitude, oneness, instinct, welfare, regard, mercifulness, veneration, humble.

Если сгруппировать эти множители по принадлежности к основным смысловым блокам, образующим семантику любви, то наиболее представительным будет аффективно-аксиологический блок – блок эмоциональной оценки, включающий affection, liking, warmth, tenderness, passion, enjoyment, pleasure, enthusiasm, delight, deep, sympathy, predilection, за которым следуют собственно дезидеративный (sex, desire, want, attraction), каритативный блок (charity, benevolence, kindness, caring, concern, good will, solicitude, unselfishness, loyalty, welfare, regard, mercifulness, protection, support, happiness), блок аксиологической оценки (attachment, adoration, gratitude, veneration, admiration) и блок гносеологической оценки (interest).

Глагол to love в английских словарях описывается преимущественно через именные перифразы: to have a strong feeling of caring (Longman: 852); to have very strong feelings or affection (Oxford Learner 2000: 764); to have strong affection or deep tender feelings (Oxford Learner 1980: 505; to feel love (Longman Culture: 806); to hold dear (Webster’s Collegiate: 681; Concise Oxford 1964: 723), to bear love (Concise Oxford 1964: 723); to feel affection (Webster: 1340), to feel a lover’s passion, devotion, or tenderness (Webster’s Collegiate: 681), to experience desire (Webster: 1340), to have an intense emotional attachment (Heritage).

По сравнению с соответствующим именем глагол to love в лексикографическом представлении несколько менее многозначен и получает от 1 (Concise Oxford 1964: 723, American English 2000: 514) до 11 (Webster: 1340) значений и оттенков значения, если, конечно, не учитывать фразеологизмы и речевые клише (to make love, to love nothing more/better than, to love to hate, love them or leave them, don’t you just love it – Macmillan: 851; I must love you and leave you, I love it!, You are going to love this – Longman: 852) с этим глаголом. Что касается значений предиката to love, собственно передающих чувство любви, то их число в лучшем случае достигает пяти (Heritage) на фоне семи для имени love, поскольку к метафорическим переносам внутри «формулы любви», «работающим» в словарной статье имени, здесь добавляются еще и специфически предикатные явления.

Так, число языковых метафор любви здесь увеличивается за счет антропоморфной метафоры, когда потребность животных и растений в каких-либо благоприятных условиях отождествляется со способностью испытывать чувства любви и удовольствия; The cactus loves hot, dry air; The rose loves sunlight (Heritage; Webster: 1340). Из числа «любовных» выпадает также значение предиката to love в речевой формуле с глаголами should/would (Cobuild: 992; Oxford Learner 2000: 764; Cambridge Learner: 389; American English 2000: 514), где он передает желание в составе одного из косвенных речевых актов и служит для смягчения категоричности просьбы, предложения, побуждения: I’d love to inf.

Число и ранг основных ЛСВ предиката to love, вербализующих чувство любви, в принципе, соответствует числу и рангу подобных ЛСВ имени love: здесь присутствуют и недифференцированное переживание аксиологической центральности объекта, и романтическая любовь, и родственная любовь, и любовь к другу, и любовь к ближнему, и любовь к Богу, из которых на первом месте в большинстве словарей также стоит любовь романтическая – romantic attraction (Longman: 852; Cobuild: 992; Cambridge Learner: 389; American English 2000: 514; Macmillan: 851). Что касается корневых лексем, используемых в английской лексикографии в качестве семантических множителей для описания предиката to love, то их состав несколько изменяется по отношению к составу, используемому для описания имени love. Одни единицы исчезают (benevolence/benevolent, goodwill, veneration, gratitude, warmth, enthusiasm, sympathy, predilection, adoration, concern, unselfishness, welfare, regard, oneness, instinct, humble), другие появляются (fondle, cherish, caress, dear, longing, worship, special, reverent, choose, prefer, satisfaction, ineffable, divine, incline), однако общая картина соотношения основных семантических блоков здесь сохраняется: на первом месте стоит блок эмоциональной оценки (affection, liking, tenderness, passion, enjoyment, pleasure, delight, deep, prefer, choose, cherish, fondle, caress, satisfaction), за ним следуют дезидеративный (sex, desire, want, attraction, longing), каритативный блок (charity, kindness, caring, solicitude, loyalty, mercy, protection, support, happiness, foster, devotion), блок аксиологической оценки (attachment, admiration, worship, dear, reverent) и блок гносеологической оценки (interest, special).

В то же самое время, если в абсолютном употреблении (без какого-либо объектного дополнения) предикат love передает исключительно значение межличностного, преимущественно «романтического» чувства (to experience deep affection or intense desire for another – Heritage; feel love or deep fondness for – Concise Oxford 1964: 723; to be in love – Collins: 704), а управляя инфинитивным или герундиальным (verbal noun) дополнением, он выступает как интенсив глагола to like и однозначно передает гедоническое («нравится») значение (be inclined, especially as a habit; greatly enjoy; find pleasure in – Concise Oxford 1996), то его появление в конструкции с именным дополнением образует своего рода «сумеречную зону», в которой гедонические и собственно «любовные» значения очень часто неразличимы при помощи лингвистического контекста. В самом деле, граница между «любить» и «очень нравиться» совпадает с границей, разделяющей центр и периферию аксиологической области, которую устанавливает для себя каждый сугубо индивидуально, а отличает любовь от «очень хорошего отношения» лишь готовность любящего чем-то жертвовать и брать на себя ответственность за судьбу и благополучие любимого, и не случайно глагол «любить» является своего рода перформативом, поскольку речевой акт, представленный высказыванием «Я тебя люблю», отнюдь не сводится к вербализации «нежных чувств», а предполагает взятие на себя вполне определенных обязательств.

Необходимым (но, видимо, недостаточным) условием реализации «любовного» значения предиката to love являются одушевленность субъекта и определенная референтность имен, занимающих места субъектного и объектного актантов (любить может лишь тот, кто обладает сознанием, и только то, с чем он более или менее знаком). Однако как одушевленность субъекта не гарантирует реализации «любовного» значения, так и его формальная неодушевленность в случае метафоризации не препятствует подобной реализации, ср.: The light started to fill up Thomas, this light that loved him, and he knew he was going away (Koontz), где свет воплощает Божественную любовь. Не гарантирует также реализацию «любовного» значения этого предиката определенная референтность объектного имени: ‘Everyone loves Teresa’s voice’, Monique said sweetly (Sheldon); He loved the chase, but it was the kill that gave him a deep visceral satisfaction (Sheldon); The time when most I loved my task (Frost). Определяющим же здесь будет, очевидно, включенность объекта в число жизненных ценностей, его способность формировать смысл жизни субъекта и влиять на осознание успешности его собственной судьбы: Yet each man kills the thing he loves (Wilde). В английской лексикографии у глагола to love выделяется значение loyalty – преданности и верности любимому делу, стране и пр. (to have a strong feeling of loyalty to your country, an institution etc.: He really loved the police force – Longman: 852).

Нереферентность объектного дополнения, как уже отмечалось, определяет реализацию гедонического значения предиката to love: And the merry love the fiddle, / And the merry love to dance (Yeats); She was an obedient child, willing and eager to please, a good student, who loved music, history and foreign languages and worked hard in school (Sheldon). На первый взгляд отсюда выпадает передаваемое этим глаголом значение «любви к ближнему» (have kind feeling towards: The Bible tells us to love all men – Oxford Learner 1980: 505): But He, that loves the lowly, pours / His oil upon my head (Blake); Nought loves another as itself (Blake). Однако это противоречие уходит, если под «ближним» (another) понимать не всех представителей рода homo sapiens, а лишь тех, которые близки нам по жизни, находятся рядом и требуют нашей заботы и участия.

Адъективно-наречная лексема lovely, употребляемая преимущественно в британском варианте английского языка (Longman: 852) и имеющая в своем составе «скрытую», сочетаемостную сему (is not usually used to describe the physical appearance of men – Longman Culture: 806), в современном языке отправляет к качествам предмета, вызывающим любовь (eliciting/meriting love by moral or ideal worth – Webster’s Collegiate: 682; Webster: 1340). Она включает в свое лексикографическое толкование множители, соотносимые с основными семантическими блоками, формирующими чувство любви: дезидеративным (attractive), каритативным (kind, generous, friendly), аксиологической оценки (worth), эмоциональной оценки (pleasant, enjoyable, good, amusing, easy to like, wonderful). Как известно, looks breed love – любовное желание прежде всего вызывается физической привлекательностью предмета, его красотой, что непосредственно отражается в наборе семантических множителей лексемы lovely: beauty/beautiful, grace/gracious, exquisite, harmony, (natural) charm.

В синонимическом ряду love, affection, attachment, devotion, fondness, infatuation (Апресян 1979: 281; Heritage) доминанта love отличается силой и глубиной переживания (implies intense fondness or deep devotion – Webster’s New Word: 838). Антонимия любви развивается по двум линиям: она противостоит как ненависти и отвращению (abhorrence, animosity, antipathy, aversion, enmity, detestation, hate, hatred, loathing, rancor (Chambers: 214; Webster’s Synonyms: 509), так и безразличию (unloving = indifferent, unconcerned, aloof, detached, cold, chilly, frigid – Webster’s Synonyms: 510).


Выводы


В число энциклопедических, дефиниционно избыточных признаков концепта любви в научной парадигме входят: I) двойственный характер желания (блага себе и блага другому); 2) абсолютный, вненормативный характер оценки и выбора предмета; 3) эмоциональные переживания и их соматические проявления; 4) аберрация оптики в отношении предмета любви; 5) смыслосозидающая функция; 6) стрессовый характер ситуаций возникновения; 7) необходимость наличия понятия любви в «алфавите чувств» субъекта; 8) антиномия свободы выбора предмета и зависимости от него; 9) гедонизм, связь с наслаждением; 10) амбивалентность; 11) связь с красотой; 13) динамизм и неустойчивость.

Сопоставление пословичной реализации концепта любви в русском и английском языках свидетельствует, прежде всего, о меньшем (чуть ли не на треть) интересе к этому моральному чувству английского паремиологического сознания: если в английских пословицах зафиксировано порядка 170 единиц, передающих концепт любви, то в русских – порядка 220, что, в общем-то, вполне соответствует представлениям об эмоциональной открытости русской языковой личности и об эмоциональной сдержанности английской (Вежбицкая 1997: 33–34; Леонтович 2002: 223–225).

Определенная часть афористического «любовного» корпуса обоих языков представлена «кочующими» единицами, общими почти для всех европейских языков, которые формально и семантически калькируют друг друга («Любовь слепа»; Amor caecus est; Love is blind; «Любовь все побеждает»; Omnia vincit amor; Love conquers all), однако большинство пословиц и поговорок русского и английского языков формально друг друга не калькируют.

Набор дефиниционных схем концепта любви (центральность в системе личностных ценностей субъекта, немотивированность выбора объекта, индивидуальность объекта) практически полностью присутствует в русской паремиологии, в то время как область дефиниционной семантики концепта «любовь» в английских пословицах полностью лакунарна: дефиниционные признаки любви здесь самоочевидны и подразумеваются – выводятся имплицитно. На этом фоне обилие русских пословиц (14), отправляющих к ценностной ядерности предмета любви, предстает как эмфатизация, подчеркивание русской языковой личностью своей способности к глубоким переживаниям. Можно полагать, однако, что носители английского языка ощущают силу привязанности к предмету любви ничуть не меньше, чем носители русского, только, как и свою любовь к родине (См.: Тер-Минасова 2000: 178–182), они проявляют ее иначе, может быть, и не вербально, а делами.

Почти половина импликативных и энциклопедических признаков в обоих языках совпадают, а пословицы, их передающие, на семантическом уровне являются межъязыковыми эквивалентами, различаясь, однако, в большинстве случаев рангом представленности в национальном паремиологическом фонде.

Внутри «каритативного блока», представленного имплицитной семантикой, в английском языке доминируют скорее активные семантические признаки (прощения, заботы и доверия), в русском – скорее пассивные (жертвенности, преданности, терпения).

В области энциклопедических признаков вполне значимые различия в ранге просматриваются прежде всего в отношении национального паремиологического сознания к страданию в любви: об амбивалентности этого чувства говорят 14 русских пословиц при 4 английских. Если ценность любви передают в английском языке 6 пословиц, то в русском – 18; отношение к красоте в английском языке представлено 5 единицами, в русском – одной, и, наоборот, ненависть в английском языке представлена пятью единицами, в русском – одной, воздействие любви на человека представлено в русском языке тремя пословицами, в английском – семью.

Что касается «лакунарных» энциклопедических признаков, то количественно несколько более специфическим оказывается русский язык, в котором присутствуют 9 признаков, отсутствующих в английском (ирония, побои, взаимность, судьба, сила, соматика, украшение, неутолимость), в то время как в английском имеется лишь 7 признаков, отсутствующих в русском (брак, ухаживания, дружба, война, обман). Особого внимания здесь заслуживает обилие единиц, отправляющих к материально-деятельностной стороне любви – брачным отношениям и ухаживаниям, в английском языке, в то время как в русском языке здесь преобладающей оказывается рефлексия по поводу любви – ее взаимности, судьбоносности, необходимости терпеть побои у женщины.

Сопоставление реализации образной составляющей концепта «любовь» в русских и английских поэтических текстах свидетельствует, прежде всего, о меньшем интересе к этому моральному чувству английского языкового сознания, в котором по сравнению с русским языком «любовная метафора» представлена беднее количественно и качественно, что опять же, как и в случае паремиологии, в общем-то вполне соответствует представлениям об эмоциональной открытости русской языковой личности и об эмоциональной сдержанности английской.

Вещные коннотации имени концепта «любовь» в текстах русской и англоязычной поэзии в подавляющем своем большинстве не являются для него специфическими: они в той же мере ассоциируются с абстрактными именами и именами эмоции вообще. «Общеабстрактными» являются персонификация и реификация, «газожидкостная» метафора общеэмоциональна и восходит, скорее всего, к представлениям об эмоциональной жизни человека, регулируемой истечением «соков» и «духов», которые сложились в «наивной физиологии» и в средневековой науке.

На первый взгляд специфические «вещные образы» любви довольно многочисленны: здесь можно отметить уподобление любви огню и свету, животным и растениям, судьбе и божеству, отождествление ее с болезнью и страданием, игрой и наукой, вином и ядом, сном и борьбой, сладостью и музыкой, обузой и зависимостью. Но если согласиться с тем, что собственно коннотациями лексемы, отражающими этносемантическую специфику концепта, являются «несущественные, но устойчивые признаки выражаемого ею понятия» (Апресян 1995, т. 1: 159), то определяющим при анализе «образов любви» будет отношение признака, на основании которого осуществляется метафорический перенос, к его участию/неучастию в формировании семантического прототипа соответствующего концепта. И тогда оказывается, что в основании более или менее регулярных образных метафор концепта любви лежат признаки, входящие в число его энциклопедических (но не дефиниционных!) семантических признаков, несущих информацию, превышающую необходимый и достаточный минимум сведений для выделения предмета из класса ему подобных

Семантический прототип культурного концепта с той или иной степенью полноты воспроизводится во всех основных типах дискурса и областях сознания – научном, обыденном (языковом), религиозном и пр. Несущественные семантические признаки любви (гедоничность, непроизвольность / неподконтрольность, амбивалентность / антиномичность, аномальность / вненормативность, каритативность, «алфавитность», динамизм и др.) лежат в основании регулярных образных метафор в поэтическом дискурсе. «Образы любви» – это своего рода маски «чужих имен», которые примеряет себе концепт, выступая в качестве определенного «персонажа». В то же самое время один и тот же семантический признак, лежащий в основании базовой когнитивной метафоры, может порождать ее различные вербализации – «метафорические выражения» (см.: Ченки 2002: 351–352), построенные на основе нескольких образов, а один и тот же метафорический образ – допускать различные толкования. Так, уподобление любви сну может отправлять к наслаждению (гедонизм) и к мимолетности-скоротечности (динамизм), уподобление тяжести – к заботе/ответственности (каритативность) и к страданию (амбивалентность); уподобление судьбе и божеству – к всесильности (неподконтрольность), игре и науке – к «алфавитности» как требованию наличия в «алфавите чувств» субъекта любви соответствующего знака для ее обозначения. И здесь особенно продуктивен признак амбивалентности/антиномичности любовного чувства, лежащий в основе уподобления любви болезни, пытке, борьбе, обузе и неволе, отождествления ее с чудовищем и ядом. В уподоблении любви огню и свету, в зависимости от интенсивности последних, реализуются две базовые универсальные метафоры, в которых с теплом и неярким светом ассоциируются положительные эмоциональные состояния, а с обжигающим пламенем и с ослепляющим светом – отрицательные.

И тогда, как показывают наблюдения, концептологически значимым в сопоставительном анализе реализации образной составляющей концепта будет выделение типов метафорического переноса, в основе которых лежат признаки, присутствующие в семантическом составе прототипа любви в научном дискурсе. Общим для русского и английского языков здесь фиксируется признак амбивалентности, лежащий в основе «патологической» метафоры и уподобления любви тяжести и обузе, признак «динамизма», отраженный в моменте бренности любви, и признак гедонизма любовного чувства, лежащий в основе синестезического переноса. Практически лакунарным для английского языка оказывается признак неконтролируемости, лежащий в основе русских «фототермической» и «газожидкостной» метафор.

Таким образом, с достаточной определенностью можно утверждать, что «образы любви» в русской и англоязычной поэзии приобретают статус регулярных коннотаций имени соответствующего концепта лишь в том случае, когда признак, лежащий в основе метафорического переноса, включен в число несущественных (энциклопедических) семантических признаков этого концепта. В то же самое время в общем и в целом реализация образного компонента концепта «любовь» отличается от реализации образного компонента концепта happiness так же, как отличаются области эмоциональных проявлений соответствующих языковых личностей – русской и английской.

Исследование значимостной, внутрисистемной составляющей концепта «любовь/love» показывает, что историческая семантика, воплощенная в «культурной памяти» имени концепта, отражается на распределении ЛСВ и частеречных реализаций этого имени, определяет состав семантических множителей, используемых в лексикографическом описании этого концепта, а также участвует в становлении его синонимических и антонимических ассоциативных связей.

Этимологические модели семантической эволюции имен «любовь» и love в своих принципиальных чертах совпадают, также совпадает современное частотное распределение основных семантических блоков в их лексикографическом описании.

При общем превышении числа ЛСВ и семантических множителей в английской лексикографии по сравнению с русской где-то в два раза, что объясняется большей представленностью английских словарей, можно видеть, что в английском языке более репрезентативны значения христианской любви, зафиксированные для русского языка лишь в словаре языка Пушкина. В области глагола для английского языка не существует референциальных ограничений на употребление to love, свойственных русскому «любить», а лексема lovely в большинстве употреблений функционально соответствует лексеме «милый», связывающей исторически романтический и каритативный моменты в семантике концепта «любовь».

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Схожі:

С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Воркачев С. Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье» (русско-английские параллели): Монография....
С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconС. Г. Воркачев
Воркачев С. Г. Оценка и ценность в языке: Избранные работы по испанистике: монография. Волгоград: Парадигма, 2006. 186 с
С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconВоркачев С. Г. в русском языковом сознании: опыт лингвокультурологического анализа. Краснодар, 2002. 142 с

С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconС. Г. Воркачев правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре Монография
Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2009. – 190 с
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи