С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика icon

С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика




НазваС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Сторінка8/10
Дата22.05.2013
Розмір1.86 Mb.
ТипМонография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
^

2.2.3. Значимостная составляющая



Судя по данным этимологических источников, гиперонимом имен «счастье» и «несчастье» и семантическим архетипом соответствующих концептов является ‘судьба’ как жизненный путь человека, предназначенный ему богами: «хорошая часть/участь» (Фасмер 1996, т. 3: 816; Шанский 2000: 310), в свою очередь «часть» этимологически восходит к корню со значением конкретного физического действия «кус-» – откусить от пирога жизненных благ (Толстая 1994: 143–147). Представления о счастье как о душевном состоянии, отличном от благополучных жизненных обстоятельств, в истории культуры относительно новы; первоначально счастливым считался человек, которому покровительствуют боги, отсюда – eydaimonia – «благая судьба» (Кессиди 1983: 32). Как уже отмечалось выше, десакрализация мифилогемы «судьба» приводит к тому, что место божества занимает случай, и «благая судьба» обращается в «везение/удачу», которые в свою очередь превращаются в счастье-блаженство лишь с совпадением «протагониста» и «наблюдателя» в одном лице, что дает субъекту возможность выносить оценку «положения дел» вне себя и судить о своей эмоциональной реакции на нее внутри себя. Таким образом, счастье как оценка человеком «успешности» собственной судьбы концептуально и хронологически производно от удачи. Кстати, можно отметить, что в паремиологическом словаре В. Даля, не так уж и древнем по времени составления (1853 г.), тематического раздела, включающего понятие «счастье – душевное состояние», нет вообще; имеется лишь раздел «счастье-удача» (Даль 1996, т. 1: 75–103). Вообще же следует заметить, что в эволюции концепта «счастье» последовательно прослеживается субъективизация и перемещение вовнутрь «локуса контроля»: изначально счастье – это судьба, рок, затем это случай, везенье – нечто сугубо внешнее и не зависящее от человека, и, наконец, это «деятельность души в полноте добродетели» (Аристотель), а быть или не быть добродетельным – зависит исключительно от воли человека, и в этом смысле – каждый кузнец своего счастья.

В современной концептуальной формуле счастья как переживания удовлетворенности человека «жизнью в целом» (Татаркевич 1981: 42; Аргайл 1990: 42), т. е. своею судьбой и предназначением, более или менее четко выделяются такие семантические компоненты, как 1) объективный – внешние жизненные обстоятельства и 2) субъективный – их оценка субъектом с точки зрения соответствия его магистральным жизненным установкам. В свою очередь, в этой оценке выделяются собственно аксиологический, рациональный момент («хорошо» – «плохо») и момент ее эмоционального переживания («радость» – «горе»). Соответственно, в лексических реализациях этого концепта могут вербализовываться как внутреннее, субъективное переживание счастья, ранжируемое по степени интенсивности от удовлетворения до эйфории, так и внешние, соматические и поведенческие его проявления (умиротворенность, веселье, ликование, восторг и пр.). Как свидетельствуют лексикографические наблюдения, отдельные компоненты «формулы счастья» гипостазируются не только в частеречных реализациях его имени, но и внутри словарного описания соответствующего ЛСВ в форме семантических множителей (признаков), отправляющих к «источникам счастья», которые служат организующим началом фелицитарных концепций, по которым «пробегает» культурный концепт в ходе своего становления в национальной концептосфере (см.: Воркачев 2002а: 34).

В словарных описаниях счастья-душевного состояния (счастья-блаженства) присутствуют лексемы, отправляющие к определенным фелицитарным концепциям.

В словарях русского языка у лексемы «счастье» выделяется от двух (Ожегов 1953: 724) до 4 значений (ЛСВ) (СРЯ 1981, т. 4: 320; БТСРЯ 1998: 1297; СЯП 1956, т. 4: 441–442; ССРЛЯ 1963, т. 14: 1311; Ушаков 1996, т. 3: 615), в которых фиксируются основные этапы становления концепта счастья и основные компоненты его формулы.

Прежде всего примечательно, что этимологически исходное значение «участь, доля, судьба», занимающее у В. Даля первое место в словарной статье (Даль 1998, т. 4: 371), в словарях современного русского языка перемещается на последнее место с пометой «разговорное» и «просторечное» (СРЯ 1981, т. 4: 320; 1963 ССРЛЯ, т. 14: 1311).

Следующее в эволюции концепта «счастье» значение, в котором гипостазируется его объективный момент, отражающий обстоятельства и условия внешнего благополучия субъекта, зависящие от воли случая, во всех словарях прочно занимает второе место: «успех, удача» (Ожегов 1953: 724; Ожегов–Шведова 1998: 783; СРЯ 1981, т. 4: 320; БТСРЯ 1998: 1297; ССРЛЯ 1963, т. 14: 1311), «удача, успех, благополучное стечение обстоятельств» (СЯП 1956, т. 4: 441-442), «успех, удача (преимущественно случайная» (Ушаков 1996, т. 3: 615), «случайность, желанная неожиданность, талан, удача, успех, спорина в деле, не по расчету» (Даль 1998, т. 4: 371).

Употребление лексемы «счастье» в функции предиката, управляющего объектной придаточной частью «счастье, (что/если)...», связано прежде всего с гипостазированием интеллектуальной аксиологической оценки («очень хорошо» – СЯП 1956, т. 4: 441-442; «очень хорошо, крайне приятно» – Ушаков 1996, т. 3: 615): «Да, счастье у кого есть эдакий сынок» (Грибоедов); «Счастье еще, что мы прошлого году не вмешались в последнюю французскую передрягу!» (Пушкин). В таком употреблении помимо положительной оценки события, отраженного в объектной части, имплицируется также отрицательная оценка соответствующего контрафактичного события: «если бы этого не произошло, то было бы плохо». Введение в состав предиката указания на протагониста объектного события с помощью притяжательных местоимений (мое, твое, его, их и пр. счастье, что…) возвращает значение лексемы «счастье» к ЛСВ «удача, везенье» («повезло кому-либо, удачно вышло для кого-либо» – СРЯ 1981, т, 4: 320; «удачно получилось для меня, тебя, него» – Ушаков 1996, т. 3: 615): «Счастье твое, дитятко, – говорит ему баба-яга, – что ты ко мне прежде зашел, а то не бывать бы тебе живому» (А. Толстой); «Счастье его, что он не переломал себе ребер» (Помяловский); «Твое счастье, что раньше мне не попался! Я теперь не пытаю, душа устала…» (Незнанский).

«Счастье» в составе вводного слова («к счастью», «по счастью», «на счастье»), так же как и в предикатном употреблении, прежде всего передает положительную аксиологическую оценку содержания высказывания говорящим – «выражает удовлетворение по поводу чего-нибудь» (Ожегов–Шведова 1998: 783; СРЯ 1981, т. 4: 320; БТСРЯ 1998: 1297): «Я внутренне хохотал и даже раза два улыбнулся, но он, к счастью, этого не заметил» (Лермонтов); «Я не знал, куда деваться: тут белеют овцы, там ворчит собака. К счастью, в стороне блеснул тусклый свет и помог мне найти другое отверстие наподобие двери» (Лермонтов); «И удивление, по счастью, / От стрел любви меня хранит» (Баратынский); «Тупая грубость ваших слов / Его, по счастью, не терзала» (Симонов).

Вводное и предикатное употребление лексемы «счастье» сопровождается целым рядом речевых импликаций, связанных с вероятностными экспектациями говорящего («Я боялся, что случится не-Р») и предназначенных для модификации логических акцентов оценки: вместе с «Р хорошо» сообщается, что «не-Р плохо».

Осложнение вводного оборота именем протагониста («к твоему счастью», «к счастью для них» и пр.) отправляет значение лексемы «счастье» к объектному ЛСВ «удача, успех»: «О, если б мог он, в молнию одет, / Одним ударом весь разрушить свет!.. / (Но к счастию для вас, читатель милый, / Он не был одарен подобной силой)» (Лермонтов).

Оборот «на счастье» передает в современной речи чаще всего пожелание удачи: «Дай, Джим, на счастье лапу мне, / Такую лапу не видал я сроду» (Есенин).

Последним по времени формирования и первым по лексикографической значимости в словарях современного русского языка идет ЛСВ счастья-душевного состояния, исторически производный от ЛСВ счастья-удачи и счастья-благой судьбы: ср. нем. Glück от gelingen – «происходить, случаться», англ. happiness от to happen – «происходить, случаться», фр. bonheur от bonum augurium – «благая судьба» (Татаркевич 1981: 61).

«Наш язык есть продукт долгой эволюции и содержит в себе (в упакованном виде) многое такое, что отдельным рассудочным усилием индивидуального ума мы не можем раскрутить, но тем не менее невольно раскручиваем, когда употребляем слова. Ибо употребление слов как раз и тянет за собой то понимание, которое в них вложено, но которое в то же время может и не быть достоянием нашего эксплицитного сознания» (Мамардашвили 1993: 215–216). Воспроизводимые в словарных толкованиях счастья-душевного состояния фелицитарные концепции восходят, может быть, к глубинным, архетипным структурам «коллективного бессознательного», образующим фундаментальный уровень культуры. Счастье определяется как «состояние высшей/полной удовлетворенности жизнью», как «чувство высшего/глубокого/полного довольства» (СРЯ 1981, т, 4: 320; БТСРЯ 1998: 1297; ССРЛЯ 1963, т. 14: 1311), и в этом определении в ретроспективе сливаются гедоническая (счастье – это удовольствие) и эпикурейская (счастье – это покой) концепции, поскольку и удовлетворенность, и удовольствие, и довольство этимологически восходят к воле-желанию (Фасмер 1996, т. 1: 521; Шанский 2000: 332; Черных 1999, т. 1: 258): быть довольным – значит иметь в достатке все то, что обеспечивает «желанную насущную жизнь, без горя, смут, тревоги», и, тем самым, счастье – это «все то, что покоит и доволит человека» (Даль 1998, т. 4: 371). В то же самое время если удовлетворение/удовлетворенность – результат положительной интеллектуальной оценки рефлексивной природы, возникающей преимущественно на основе сравнения (Татаркевич 1981: 76), то «чувство радости», входящее в качестве семантического множителя в толкование счастья-душевного состояния (СРЯ 1981, т. 4: 319; БТСРЯ 1998: 1297; Ушаков 1996, т. 3: 615), – уже непосредственная эмоциональная реакция органического происхождения.

Выделяемое в лексикографии значение счастья как источника счастья («о том, что приносит счастье» – СЯП 1956, т. 4: 441) является, очевидно, результатом метонимического переноса имени душевного состояния на причину, которая его вызывает. Психологически совокупность положительных эмоций, которую приносит субъекту переживание счастья, ближе всего к аффекту любви (Татаркевич 1981: 79), вот, видимо, почему счастье отождествляется с его наиболее интенсивным источником («воплощение чувства любви» – Ушаков 1996, т. 3: 615; «о счастливой любви, любовных наслаждениях» – СЯП 1956, т. 4: 441): «Где б ни был ты, возьми венок / Из рук младого / Сладострастья / И докажи, что ты знаток / В неведомой науке счастья» (Пушкин); «Но им открыл я тайну сладострастья / И младости веселые права, / Томленье чувств, восторги, слезы счастья, / И поцелуй, и нежные слова» (Пушкин).

Этимон счастья («благая судьба») семантически калькируется в лексемах «благоденствие» и «благополучие» (из благая полука «хорошая судьба» – Шанский 2000: 25; ср.: получай = «рок, судьба, слепой случай» – Дьяченко 2000: 452), принимающих участие в толковании счастья-душевного состояния (СЯП 1956, т. 4: 441; Ушаков 1996, т. 3: 615; Даль 1998, т. 4: 371).

Прилагательное «счастливый», как и все качественные прилагательные, допускающие видоизменение качества и превращение его в качественное состояние, протекающее во времени (Виноградов 1947: 262), образует краткую, нечленную форму «счастлив», отмеченную формальными и функциональными ограничениями: она не склоняема и в современном языке употребляется лишь в функции предикатива (сказуемого), но никак не атрибута (определения) (Виноградов 1947: 265; Пешковский 1956: 223; Белошапкова 1981: 291).

Употребление полной и краткой форм прилагательного в позиции предикатива отличаются прежде всего тем, что членная форма обозначает признак, присущий предмету вне времени, а нечленная – его одномоментное качественное состояние (Виноградов 1947: 263). Тем самым, если «Х счастливый» отправляет к постоянной и завершенной характеристике субъекта, то «Х счастлив» – к его разовому и преходящему состоянию, к «счастливому моменту», к одному из фрагментов, из которых складывается мозаичная картина полнообъемного счастья: «И на этой на земле угрюмой / Счастлив тем, что я дышал и жил. / Счастлив тем, что целовал я женщин, / Мял цветы, валялся на траве / И зверье, как братьев наших меньших, / Никогда не бил по голове» (Есенин).

Большая часть лексикографических толкований прилагательного «счастливый» – перифразы с именем «счастье»: обладающий счастьем, выражающий счастье, полный счастья, приносящий счастье; такой, которому благоприятствует счастье, и пр. В семантике прилагательного реализуются значения всех трех основных ЛСВ имени «счастье»: счастливый человек – это и тот, кто испытывает счастье, и тот, кому благоприятствует удача, и тот, у кого благополучно складывается судьба.

Тем не менее на употребление кратких форм, помимо функциональных и морфологических, накладываются еще и семантические ограничения – они могут зависеть лишь от субъекта-лица (либо одушевленного существа), способного испытывать счастье и которому может благоприятствовать удача: «Я счастлив, что я этой силы частица, / что общие даже слезы из глаз» (Маяковский); «Счастлив, кто посетил сей мир / В его минуты роковые» (Тютчев); «Монета взвилась и упала звеня; все бросились к ней. – Вы счастливы, – сказал я Грушницкому, – вам стрелять первому!» (Лермонтов); «Сколь щедро взыскан я богами! / Сколь счастлив я между царями!» (Жуковский). Краткие формы реализуют преимущественно значение ЛСВ счастья-душевного состояния, для выделения значения счастья-удачи употребляется предлог «в» (счастлив в игре, любви, друзьях и пр.): «Довольно счастлив я в товарищах моих, / Вакансии как раз открыты; / То старших выключат иных, / Другие, смотришь, перебиты» (Грибоедов). Можно также отметить, что противопоставление полных и кратких форм прилагательного «счастливый» нейтрализуется в позиции инфинитива: «быть счастливым».

ЛСВ прилагательного «счастливый», соотносимые с ЛСВ имени «счастье» (счастье-душевное состояние, счастье-удача), могут определять различные семантические разряды существительных: имена лиц, одушевленных существ, предметов, явлений, свойств, обстоятельств и пр., однако вектор семантической деривации, в основе которой лежит метонимический перенос, при употреблении этих ЛСВ разнонаправлен.

Так, счастье-душевное состояние изначально – характеристика субъекта, способного испытывать эмоции («Стань общительной, говорливой, / Стань на старости лет счастливой» – Светлов; «Все-таки, когда-нибудь счастливой / Разве ты со мною не была?» – Блок), и при определении прилагательным «счастливый» имен предметов и явлений семантический перенос движется в направлении от субъекта к объекту, от душевного состояния к причинам, его вызывающим, или к способам его манифестации: «Люблю я первый, будь уверен, / Твои счастливые грехи» (Пушкин); «И счастье жизни вечно новой, / И о былом счастливый сон» (Бунин); «О, взор, счастливый и блестящий, / И холодок покорных уст! (Бунин); «Дышали милые черты / Счастливым детским смехом» (Некрасов). Имена обстоятельств раскрываются как места и времена, где и когда субъект речи или некто был, есть или будет счастлив: «В счастливой Москве, на Неглинной, / Со львами, с решеткой кругом, / Стоит одиноко старинный, / Гербами украшенный дом» (Некрасов); «И от недружеского взора / Счастливый домик охрани!» (Пушкин); «О миг счастливый, миг обманный, / Стократ блаженная тоска!» (Бунин); «Хоть точный срок его неведом, / Держу я крепко свой обет, / Чтобы в счастливый День Победы / Помолодеть на двадцать лет» (Кедрин). В то же самое время «счастливый»-определение имени места может отправлять к безличной совокупности обстоятельств, обеспечивающих человеку благоденствие и благополучие: «Там, за Данией счастливой, / Берега твои во мгле…» (Блок); «Поет ему и песни гор, / И песни Грузии счастливой» (Пушкин).

Счастье-удача, напротив, – свойство внешних по отношению к субъекту обстоятельств, фетишизируемое в конкретных предметах («Но девы нежной не обманет / Мое счастливое кольцо» – Баратынский; «Приди, утешь мое уединенье, / Счастливою рукой благослови / Труды и дни грядущие мои» – Языков), и при определении имен лиц вектор метонимии направлен от объекта к субъекту: «Ты счастливый, мой мальчик, тебе везет, тебе всегда и во всем везет» (А.Н.Толстой); «Тургенев, верный покровитель / Попов, евреев и скопцов, / Но слишком счастливый гонитель / И езуитов, и глупцов…» (Пушкин). Для передачи значения счастья-удачи в позиции подлежащего или предикатива русский язык располагает лексемой «счастливец/счастливчик», ср.: «Счастливые часов не наблюдают» (Грибоедов) и «Счастливцы мнимые, способны ль вы понять / Участья нежного сердечную услугу?» (Баратынский); «Счастливцам резвым, молодым / Оставим страсти заблужденья» (Пушкин).

«Счастливая любовь» – это любовь взаимная: «Я любовников счастливых / Узнаю по их глазам» (Пушкин); «Как счастливая любовь, / Рассудительна и зла» (Ахматова). «Счастливая судьба/звезда/доля/участь» – это, в принципе, тавтологии счастья: «Чего же жду я, очарованный / Моей счастливою звездой…?» (Блок); «Да не дал только бог / Доли мне счастливой» (Суриков).

Следует отметить, однако, что речевое употребление и полных и кратких форм прилагательного «счастливый» в значительной части контекстов не позволяет разделить значения его основных ЛСВ, семантическая специфика которых здесь, очевидно, нейтрализуется: «Счастлив, кто падает вниз головой: / Мир для него хоть на миг – а иной» (Ходасевич); «Счастлив, кто жизнь свою украсил / Бродяжной палкой и сумой» (Есенин); «Счастлив в наш век, кому победа / Далась не кровью, а умом» (Тютчев); «Счастливый юноша, ты всем меня пленил» (Пушкин); «Что впереди? Счастливый долгий путь» (Бунин); «Счастливый день! могу сегодня я / В шестой сундук (В сундук еще неполный) / Горсть золота накопленного всыпать» (Пушкин).

И, наконец, вербальные реализации концепта «счастье» представлены глаголами «счастливить/осчастливить» и «счастливиться/посчастливиться», из которых в современном литературном языке встречаются лишь приставочные формы, причем «осчастливить» употребляется преимущественно в ироническом смысле (Ожегов 1953: 417). «Счастливить/осчастливить» соотносимы со значением счастья-радости, «счастливиться/посчастливиться» – со значением счастья-удачи: «Вы забыли, что человек счастлив заблуждениями, местами и надеждами; действительность не счастливит» (Гончаров); «Я дочь мою мнил осчастливить браком – / Как буря, смерть уносит жениха» (Пушкин); «Со слов старика выходило так, что жену и ее родню он осчастливил, детей наградил, приказчиков и служащих облагодетельствовал и всю улицу заставил за себя бога молить» (Чехов); «Где поется, там и счастливится» (Лермонтов); «Вчера перед ним полковник военной разведки объяснялся, сегодня тебе посчастливилось» (Незнанский).

В ассоциативные отношения (тематические, парадигматические, синтагматические) вступают ЛСВ конкретных частеречных реализаций имени концепта «счастье». Особенностью синонимики счастья-радости является наличие семантического дублета «блаженство» (Александрова 1986: 531), в котором гипостазируется субъективный момент этого концепта и который в литературном языке обычно в речи функционирует в качестве интенсива. Адъективные реализации концепта счастья-радости синонимизируются преимущественно синестезически, через вкусовые (сладкий) и цветовые (золотой) апперцепции (Евгеньева 2001, т. 2: 526–527). Если говорить о цветовых ассоциациях счастья (сиять, золотой, солнечный, светлый – РСС 1982: 482), то они хорошо согласуются с общей тенденцией концептуализации положительных эмоций (Апресян 1995, т.2: 372), и «золотое время» в русской поэзии это, как правило, счастливое время: «Я вспомнил время золотое, – / И сердцу стало так тепло» (Тютчев); «Края Москвы, края родные, / Где на заре цветущих лет / Часы беспечности я тратил золотые, / Не зная горестей и бед» (Пушкин). Индивидуально поэтическое счастье может ассоциироваться и с цветом синевы: «Сердце остыло, и выцвели очи… / Синее счастье! Лунные ночи! » (Есенин).

Между счастьем и несчастьем формально, на уровне словообразования существует антонимическая симметрия, подобная симметрии между удовольствием и неудовольствием, однако симметрия содержательная, семантическая, существующая между наслаждением и болью, радостью и горем, весельем и грустью, здесь, очевидно, места не имеет.

В философских (этических) фелицитарных теориях, ориентированных на счастье как высшую ценность, «меру добра в жизни человека, идеал совершенства личности и бытия вообще» (Дубко 1989: 61), несчастья нет в принципе, как нет противоположности идеалу. Тем не менее несчастье вполне вписывается в психологические теории, где счастью противостоит горе, а удовлетворенности жизнью в целом – неудовлетворенность (Татаркевич 1981: 100).

Обыденное сознание, зеркалом которого является естественный язык, в общих чертах принимает именно психологические теории счастья, восходящие к «эвтюмии» («хорошее настроение») Демокрита. Однако слово «несчастье» в значении интенсивного отрицательного переживания в языке употребляется относительно редко, и факт этот зафиксирован лексикографически: в толковых словарях русского языка на первом месте в статье «несчастье» стоит «тяжелое (трагическое) событие, несчастный случай» (СРЯ 1982, т. 2: 484; БТСРЯ 1998: 643) или «беда» (Ожегов 1953: 367; СЯП 1957, т. 2: 843), т.е. подчеркивается внешняя, объективная сторона каких-либо неблагоприятных обстоятельств, а уж затем идет «горе» как глубокое душевное страдание – «внутреннее ощущение несчастья» (Степанов 1997: 267). Можно также отметить, что в семантике несчастья-беды отсутствует момент случайности (невезения), присутствующий в значении счастья-удачи, а в семантике несчастья-горя нет вероятностных экспектаций, присущих радости («Радость есть удовольствие, сопровождаемое идеей прошедшей вещи, случившейся сверх ожидания» – Спиноза).

Судя по данным этимологических источников, happiness в английском языке восходит к среднеанглийскому (XIII в.) happ – “chance, good luck”, откуда happy – “prosperous” (XIV в.), которое лишь в XVI в. приняло значение “content” (English Etymology 1996: 209–210; Webster’s New World 1995: 635–636). Happ, в свою очередь, восходит к индоевропейскому корню kobb-, отправляющему к сгибанию – магическому действию, связанному с будущим (Маковский 1999: 162).

Как уже отмечалось выше, в концептуальной формуле счастья как удовлетворенности человека «жизнью в целом» более или менее четко выделяются объективный семантический компонент – внешние жизненные обстоятельства– и субъективный – их оценка субъектом, где уже различаются рациональный («хорошо» – «плохо») и эмоциональный («радость» – «горе») моменты.

Как свидетельствуют лексикографические наблюдения, отдельные компоненты «формулы счастья» гипостазируются не только в частеречных реализациях его имени, но и внутри словарного описания соответствующего ЛСВ в форме семантических множителей (признаков), отправляющих к «источникам счастья», которые служат организующим началом фелицитарных концепций, по которым «пробегает» культурный концепт в ходе своего становления в национальной концептосфере (см.: Воркачев 2002а: 34).

Семантическое представление концепта «счастье» в английской лексикографии ориентировано преимущественно на прилагательное; в некоторых словарях статья happiness вовсе отсутствует – «имя счастья» приводится статье happy как производное (Cobuild: 767; Webster’s New World: 636), в других – оно описывается через прилагательное: happiness – the state of being happy (Longman: 648; Longman Culture: 600; Active 1983: 278), the feeling of being happy (Cambridge Learner: 303).

Там же, где happiness получает самостоятельное словарное толкование, у него выделяются три основных значения: 1) с пометой obsolete и archaic good fortune, good luck, prosperity; 2) a state of well-being and contentment, of pleasurable content of mind; a pleasurable satisfaction, the enjoyment of pleasure without pain etc.; 3) felicity, aptness, suitability, fortuitous elegance, unstudied grace etc. (Webster’s Collegiate: 521; Oxford 1933: 79; Webster’s 1972: 825; New Comprehensive: 573; Webster: 1031), причем порядок представления этих значений в словарной статье в зависимости от принципа ее формирования может быть историческим (good luck-contentment-appropriateness) либо частотным (contentment-good luck-appropriateness).

В словарных описаниях счастья-душевного состояния (счастья-блаженства) присутствуют лексемы, отправляющие к определенным фелицитарным концепциям. Прежде всего, это гедоническая концепция, сводящая счастье к совокупности телесных либо интеллектуальных наслаждений: the enjoyment of pleasure without pain (Webster’s 1972: 825); (Oxford 1933: 79); the pleasurable experience (New Comprehensive: 573; New Standard: 1113); dominantly agreeable emotion ranging in value from mere contentment to deep and intense joy in living, and by a natural desire for its continuation; a pleasurable or enjoyable experience (Webster: 1031). Здесь можно усмотреть также присутствие концепций счастья как обладания благом (эвдемонической) и счастья как исполнения желаний (достижения) (the state of pleasurable content of mind, which results from success or attainment of what is considered good – Oxford 1933: 79; the pleasurable experience that springs from possession of good or the gratification of desires – New Comprehensive: 573; New Standard: 1113), а также концепцию контраста, ставящую ощущение счастья в зависимость от несчастья (relief from pain or evil – New Standard: 1113). И лишь в единственном случае счастье получает телеологически-смысловую интерпретацию реализации призвания человека и бескорыстного служения идеалу: happiness is a subjective condition resulting, in moral agents, not from the possession of something, as commonly supposed, but from the free, full, unimpeled use of the powers in unselfish service (New Standard: 1113).

В качестве отличительных признаков счастья как эмоционального состояния отмечаются относительное постоянство (relative permanence – Webster: 1031; a state of being, more or less permanent – New Standard: 1113), стремление к его сохранению и продолжению (a natural desire for its continuation – Webster: 1031), а также ориентация на высшие духовные ценности (a large measure or the full complement of satisfaction, especially of the higher intellectual or moral kind – New Standard: 1113).

Адъективная форма happy является базовой при лексикографическом описании лексем, производных от корня happ-, а словарная статья happy наиболее объемна и детализирована практически во всех толковых словарях английского языка. Количество выделяемых ЛСВ достигает десятка (Longman: 648), из которых только три напрямую коррелируют со значениями существительного happiness: 1) feeling/enjoying pleasure and contentment/satisfaction (Longman: 648; Cobuild: 767; Longman Culture: 600; American English 2000: 396); 2) favoured/characterized by (good) luck or fortune, fortunate (Webster's Collegiate: 521; Heritage; Collins: 538; Longman Culture: 600); 3) exactly appropriate to the occasion, notably/especially well adapted or fitting, suitable, felicitous (Webster’s New World: 636; Longman Culture: 600; Webster's Collegiate: 521; Heritage).

В ЛСВ happy, тем или иным образом соотносимых со значением счастья-душевного состояния, где присутствуют и личностность и магистральность этой эмоции (см.: Апресян 1979: 197), преимущественно вербализуются семантические компоненты «формулы счастья», образующей фрейм соответствующего концепта.

По определению, счастье-душевное состояние могут испытывать лишь существа (реальные или воображаемые), наделенные «душой», т. е. сознанием: He’s probably the only truly happy man I’ve ever known, he thought (Sheldon); My happy father died / When sad distress reduced the children’s meal (Wordsworth); Sweet sleep Angel mild, / Hover o’er my happy child (Blake); The angels, not half so happy in Heaven, / Went envying her and me (Poe); Apart from happy Ghosts, that gather flowers / Of blissful quiet ‘mid unfading bowers (Wordsworth); There lie the happy Dead from trouble free (Crabbe); Then am I / A happy fly, / If I live, / Or if I die (Blake).

Способность прилагательного happy определять имена неодушевленных предметов является в некоторых случаях результатом прозопопеи (олицетворения) – приписывания этим предметам человеческой психики: Ah, happy, happy boughts! that cannot shed / Your leaves, nor ever bid the Spring adieu (Keats); Merry, Merry Sparrow / Under leaves so green / A happy Blossom / Sees you swift as arrow / Seek your cradle narrow / Near my Bosоm (Blake). В других случаях это может быть синекдоха – отождествление души с ее предполагаемым местонахождением: Come, gentle god of soft desire, / Come and possess my happy breast (Pope); My poor forsaken Child, if I / For once could have thee close to me, / With happy heart I then would die (Wordsworth). Либо же happy здесь определяет свой «внутренний объект» – судьбу (lot, dole etc.) или душевное состояние (mood): ‘Tis not through envy of thy happy lot, / But being too happy in thine happiness (Keats); In happier mood the stockdove claps his wing (Clare).

Однако чаще всего здесь имеет место языковая метафора – перенос имени эмоции на причину ее возникновения (события, отношения, ситуацию), на способ ее манифестации и на обстоятельства (время и место), при которых субъект ее испытывал или испытывает (a happy time, place, occasion etc. is one that makes you feel happy – Longman: 648): What object are the fountains / Of thy happy strain (Shelley); Most happy letters fram’d by skilful trade, / With which that happy name was first design’d... (Spenser); It seemed to Elizabeth that the few happy memories of her childhood had been here (Sheldon); As he knells, knells, knells, / In a happy Runic rhyme (Poe); And I wrote my happy songs, / Every child may joy to hear (Blake); Harken that happy shout – the school-house door / Is open thrown (Clare); What happy moments did I count! (W. Wordsworth); Before his death / You say that he saw many happy years? (Wordsworth); I do at length descry the happy shore (E. Spenser); Great summer sun, great summer sun, / Turn back to the never-never / Cloud-cuckoo, happy, far-off land (Barker); The happy highways where I went / And cannot come again (Housman).

Языковые представления о счастье-блаженстве в целом скорее психологизированы и преимущественно ориентированы на эмоционально-чувственный момент «формулы счастья»: ощущение удовольствия, переживание и проявление удовлетворения, радости по поводу чего-либо конкретного или жизни вообще – someone who is happy has feeling of pleasure, usually because something nice has happened or because they feel satisfied with their life (Cobuild: 767).

Словарные значения happy передают значение «удовлетворения жизнью в целом» в «абсолютном употреблении», т. е. в ситуации отсутствия в контексте указаний на конкретную причину-источник положительной эмоции: And because I am happy, and dance, and sing, / They think they have done me no injury (Blake); She’s happy here, is happy there, / She is uneasy every where (Wordsworth); Laugh a lot so that he can see how happy you are (Sheldon); She is happy in her new life (Sheldon).

При указании на конкретный повод к удовлетворению, радости, веселью и пр. happy передает значение соответствующей конкретной эмоции и становится в один ряд с прилагательными pleased, glad, contented, satisfied, delighted, joyous, merry, cheerful etc.: And I am happy when I sing (Wordsworth); Happy for the coroner’s invitation – he had never been so lucky before – Edmund took the elevator and went to the hospital cafeteria for a while, still trying to recover (Anderson); I am happy to say that our efforts are finally coming to fruition (Sheldon).

Happy в конструкции с инфинитивом, аналогично русскому «рад», функционирует как формула вежливости и передает готовность говорящего оказать услугу или сделать любезность собеседнику, (Сobuild: 767; Longman Culture: 6000; Collins: 538; American English 2000: 396): I’m always happy to cooperate with (Sheldon); We will be happy to make the arrangements (Sheldon); “Sure, always happy to do my duty”, the man said, and tucked the card into his shirt pocket (Anderson).

Happy в конструкции с предложным (with, about) дополнением передает удовлетворение и отсутствие беспокойства по поводу какой-либо ситуации (Сobuild: 767; Longman: 648; Cambridge Learner: 303): Are you happy with your new car?; If your are not happy about repair, go back and complain.

В области несвободного синтаксиса happy входит в состав немалого числа фразеологизмов, где его значение тем или иным образом может ассоциироваться и со значением счастья-блаженства: happy event – «рождение ребенка или свадьба», happy love – «взаимная любовь», happy ending – «счастливый конец», happy medium/mean – «золотая середина», happy warrior – «неутомимый борец», happy hour – «время дня, когда товары отпускаются по льготной цене», happy family – «животные и птицы разных пород, мирно живущие в одной клетке», happy days – 1) «смесь пива с элем»; 2) «публичный дом», happy dispatch – «харакири» и пр. Happy Hunting Ground – 1) рай в представлении американских индейцев; 2) «доходное место» (Collins: 538). Happy-go-lucky – «беспечный, бесшабашный, беззаботный» (carefree or easy-going – Collins: 538): In his bachelor days he had been a happy-go-lucky Roman without a care in the world, a Don Giovanni who was the envy of half the males in Italy (Sheldon). Not a happy bunny (BrE) и not a happy camper (AmE) – «человек, который чем-то весьма огорчен: The dog is sick, Jessie sprained her ankle, and the car won’t start – I am not a happy camper (Longman: 648; American English 2000: 396).

Ощущение счастья эмфатизируется в сравнительных оборотах happy as the day is long, as a king, as a sandboy, as a bird on the tree, as a lark, as a clam, as a pig in muck etc.

Как составная часть сложного слова, -happy отправляет к эйфории, восторгу, энтузиазму, одержимости, опьянению и безответственности (characterized by a dazed irresponsible state – a punch-happy prizefighter; impulsively or obsessively quick to use something – trigger-happy; enthusiastic to the point of obsession – a nation... education-conscious and statistic-happy – Webster’s Collegiate: 521; intoxicated, or irresponsibly quick to action, as intoxicated: slap-happy – Webster’s New World: 636).

И, наконец, happy функционирует в составе глагольной перифразы to make happy, заменившей в современном языке вышедшие из употребления глаголы to felicitate и to beatify: I’m getting married to a wonderful woman. We’ll make each other happy. Very happy (Sheldon); Henry sincerely loved her and went out of his way to make her happy (Sheldon); The Sun does arise / And make happy the skies (Blake).

Наречие happily образуется от всех трех значений прилагательного happy, соотносимых со значениями имени happiness: «блаженство», «удача», «уместность», с пометкой archaic оно функционирует аналогично поэтизму haply в значении by chance (Webster’s Collegiate: 521).

В значении «счастье-блаженство» happily отправляет к способу (in a happy way/manner) переживания либо проявления (feeling or showing) этого чувства: This is where I belong, she thought happily (Sheldon); Pier said happily, “They are all old friends” (Sheldon); Each time he happily drifted back into his dreams (Koontz); The dog barked happily upon seeing him (Anderson). Аналогично happy в конструкции с инфинитивом, happily указавает на радостную готовность субъекта оказать какую-либо услугу (very willingly – Longman: 648): They happily gave up their secrets to him (Sheldon); Ivo had happily agreed (Sheldon).

Относительно значения happily в функции вводного слова (sentence adverb) мнения лексикографических источников расходятся: happily здесь рассматривается как производное от happy = lucky, fortunate (Longman: 648; Longman Culture: 600; Active 1983: 278) и как производное от happy = glad, contented: You can add happily to a statement to indicate that you are glad that something happened (Cobuild: 767). Как представляется, противопоставление «объективного» и «субъективного» моментов в семантике happy здесь снимается в пользу холической общеаксиологической оценки («хорошо»), дополняемой указаниями на ожидавшийся ранее отрицательный исход ситуации пропозиции: Happily, his neck injuries were not serious; Happily, the accident was not serious; Happily, the operation was a complete success.

Наличие семантических и/или этимологических дублетов, воплощающих «разноименность» культурных концептов (см.: Воркачев 2002а: 103), представляет собой, видимо, обязательный атрибут любого развитого естественного языка: amor и caritas (лат.), eudemonia и makaria (др.-греч.), «знать» и «ведать» и пр. Не составляет в этом отношении исключения и английский язык, в котором концепт счастья продублирован дважды: семантически – производными от исконно германских корней happ- и bliss-, и этимологически – производными от заимствованных романских корней beati- и felici-.

Родовым именем (generic term) культурного концепта «счастье» – наиболее широкозначным и наименее стилистически маркированным – является happiness (Webster’s Synonyms: 390). Оно же на фоне всех прочих дублетов наиболее ориентировано на объективный момент счастья – благополучие, в то время как blessedness, bliss, felicity и beatitude ориентированы скорее на его субъективный момент – блаженство.

Blessedness, образованное от blessed – причастия от глагола to bless «благославлять, наделять благом», предполагает благосклонность распорядителя наших судеб (implies a feeling of being highly favored, especially by the Supreme Being – Webster’s Synonyms: 390), отправляет к переживанию высшей, духовной радости и, как и все производные от глагола to bless, функционирует также и в религиозном дискурсе: Thrice blest whose lives are faithful prayers, / Whose loves in higher love endure; / What souls possess themselves so pure, / Or is there blessedness like theirs? (Tennyson).

Bliss выступает как своего рода интенсив субъективной составляющей счастья (perfect/complete/extreme happiness, heavenly rаpture, the ecstasy of salvation, spiritual joy): One bliss I cannot leave behind: / I’ll take – my – precious – wife! (Holmes); They flash upon that inward eye / Which is the bliss of solitude (Wordsworth).

Интенсивами по отношению к happiness являются также beatitude (perfect/supreme blessedness or happiness, utmost bliss) и felicity (great/intense happiness): A sense of deep beatitude – strange sweet foretaste of Nirvana (Beerbohm); We may fancy in the happy mother’s breast a feeling somewhat akin to that angelic felicity, that joy which angels feel in heaven for a sinner repentant (Thackeray). Beatitude непосредственно связано с евангельским текстом и отправляет «ублажениям/блаженствам» Нагорной проповеди (the pronouncements in the Sermon on the Mount, which begin “Blessed are the poor in spirit” – Webster’s New World: 124).

Beatific и felicitous – в современном языке слова книжно-литературные и малоупотребительные (formal and rare), чего нельзя сказать о прилагательных blessed и blissful.

Blessed [blesid] в функции определения имени лица означает «святой», «блаженный», «достойный поклонения», «пользующийся благосклонностью Господа» (holy, favoured by God, revered, a title applied to a person who has been beatified): Blessed are the peacemakers; the Blessed Virgin, the Blessed Trinity; Bright be the place of thy soul! / No lovelier spirit than thine / E’er burst from its mortal control, / In the orbs of the blessed to shine (Byron). Blessed [blest] with в применении в лицу означает «наделенный особым качеством или умением» (Cobuild: 164). В функции определения имени предмета blessed [blesid] отправляет к источнику блаженства (bringing happiness) и передает благодарность говорящего за нечто, что он рассматривает как чудо (Cobuild: 164): Come, blessed barrier between day and day (Wordsworth); And from the blessed power that rolls / About, below, above, / We’ll frame the measure of our souls: / They shall be tune to love (W. Wordsworth).

Blessed [blest] может также функционировать как эмфатизатор, заменяя damned: I’m blessed if I know; I don’t have a blessed dime.

Blissful выступает как интенсив blessed и happy (The song began from Jove; / Who left his blissful seat above  – Dryden), а также употребляется во фразеологизме blissful ignorance «блаженное неведение».

Что касается антонимической парадигмы happiness/happy, то на уровне словообразования, как представляется, имеет место семантическая симметрия практически всех ЛСВ этих лексем: happy – unhappy 1) unfortunate, unlucky; 2) joyless, miserable, disconsolate; 3) infelicitous, inappropriate. Значение unfortunate, unlucky передает также в поэтической речи образованная от hap лексема hapless: And the hapless Soldier’s sigh, / Runs in blood down Palace walls (Wordsworth).
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Схожі:

С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Воркачев С. Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье» (русско-английские параллели): Монография....
С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconС. Г. Воркачев
Воркачев С. Г. Оценка и ценность в языке: Избранные работы по испанистике: монография. Волгоград: Парадигма, 2006. 186 с
С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconВоркачев С. Г. в русском языковом сознании: опыт лингвокультурологического анализа. Краснодар, 2002. 142 с

С. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика iconС. Г. Воркачев правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре Монография
Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2009. – 190 с
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи