Монография Волгоград «Парадигма» 2011 icon

Монография Волгоград «Парадигма» 2011




НазваМонография Волгоград «Парадигма» 2011
Сторінка1/12
Дата22.05.2013
Розмір2.85 Mb.
ТипМонография
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


С. Г. ВОРКАЧЕВ


Что есть человек и что польза его:

идея смысла жизни в лингвокультуре


Монография


Волгоград

«Парадигма»

2011

ББК 81


В 75




В 75

Воркачев С. Г.

Что есть человек и что польза его: идея смысла жизни в лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2011. – 203 с.

ISBN



В монографии исследуются представления о смысле жизни в научном, религиозно-философском и русском языковом сознаниях на материале этических, психологических, художественных и масс-медийных текстов, лексикографии, паремиологии, поэзии, корпусной лингвистики, а также в ответах современных русскоязычных респондентов.

^

Адресуется широкому кругу лингвистов и всем, кто интересуется проблемами лингвокультурологии и лингвоконцептологии.


ББК 81


ISBN © С. Г. Воркачев, 2011





ОГЛАВЛЕНИЕ











Введение……………………………………………………….

Глава 1. Российская лингвокультурная концептология……

Глава 2. Quo vadis: смысл жизни в научном дискурсе……

Глава 3. «Блажен, кто выбрал цель и путь»…………………

Глава 4. «Я понять тебя хочу, смысла я в тебе ищу»………

Глава 5. «Юноше, обдумывающему житье»………………...

Глава 6. Жизнь до ее смысла и смысл после жизни ……….

Глава 7. Андрей Платонов: идея и смысл жизни …………..

Глава 8. Алгебра смысла …………………………………….

Заключение……………………………………………………

Литература……………………….............................................

4

8

25

51

66

109

136

150

166

179

187










Такой вопрос один, вечный, у всего человечества:

что я такое, зачем я живу, к чему? – Л. Н. Толстой


Человеческое сердце не находит себе покоя, пока оно

не осуществит смысл и цель своей жизни – Св. Августин


ВВЕДЕНИЕ


Как верно подмечено, «человек – единственное животное, для которого собственное существование является проблемой», решение которой и приводит к обретению личного смысла жизни. Эту проблему человек «должен решить и от нее нельзя никуда уйти», – продолжает Эрих Фромм. Однако последнее требует уточнений: проблема смысла жизни встает далеко не перед каждым, поскольку потребность в отыскании смысла существования в иерархии человеческих потребностей занимает высшую ступень, для «восхождения» на которую требуется удовлетворение всех прочих потребностей более низкого уровня – физиологических и социальных (см.: Чукин 2009: 39). Действительно, озабоченность проблемами выживания вряд ли оставляет человеку время для обдумывания конечной цели бытия. Кстати, сообщив коллеге о том, что он пишет о смысле жизни, автор этих строк в ответ услышал: «У Вас есть время думать о смысле жизни? Счастливый Вы человек. А тут все работа: студенты, экзамены-зачеты…». И, очевидно, не случайно «народная мудрость» русского паремиологического фонда, в основе которого лежит этос тяжкого крестьянского труда, никак не проявляет своего отношения к конечным целям бытия: в статье «жизнь–смерть» словаря пословиц В. Даля не фиксируется ничего хотя бы отдаленно связанного с поисками смысла жизни (см.: Даль 1996, т. 1: 404–420).

В самом общем виде смысл жизни личности – это ответ на вопрос «Зачем я, человек, живу?», а поиски этого смысла, безусловно, представляют собой продукт рефлексии и саморефлексии – явление относительно недавнее, пришедшее с рационализмом и иррационализмом Нового времени, когда «смысл жизни» стал «особым термином и острой теоретической проблемой» (Стрелец 2001: 445). Непосредственно до этого момента более или менее «взвешенный» и простой ответ на этот вопрос давала религия: человек живет, чтобы радоваться жизни земной, спасти свою душу и обрести жизнь вечную – «Нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться» (Эк. 8: 15); «Бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека» (Эк. 12: 13).

Нужно заметить, что в Священном Писании словосочетания «смысл жизни» нет, а слово «смысл» встречается главным образом в значении «понимание, разумение»: «Ибо они народ, потерявший рассудок, и нет в них смысла» (Вт. 32: 28); «Да даст тебе Господь смысл и разум, и поставит тебя над Израилем» (1 Пар. 22: 12); «Потому что Бог не дал ему мудрости и не уделил ему смысла» (Иов 39: 17); «По какой бы дороге ни шел глупый, у него всегда недостает смысла» (Эк. 10: 3); «Он (Господь – С. В.) дал им смысл, язык и глаза, и уши и сердце для рассуждения» (Сир. 17: 5). Тем не менее, «общее разочарование в цели и смысле жизни» (Прокофьев 2001: 505) христианской церковью рассматривается как уныние («такое состояние души, при котором человек не видит смысла ни в своей, ни во всей жизни мира» – Толстой 1998: 423) и причисляется к числу смертных грехов.

Понятие и само словосочетание «смысл жизни» в России появляется в середине 19 века и впервые фиксируется в дневниках Льва Толстого (см.: Венцлер 2007: 21). В настоящее время оно используется как термин в текстах таких дисциплинарных направлений, как общая и социальная психология, собственно философия (онтология и этика) и религиозная философия. Конечно, если философия – это наука в общепринятом понимании как «система знаний о закономерностях развития природы и общества и способах воздействия на окружающий мир» (БТСРЯ 1998: 606), то религиозная философия – это что-то вроде круглого квадрата – contradictio in adjecto. Однако если философия, по утверждению Б. Рассела, некий «гибрид» науки и религии – «ничейная земля» (см.: Рассел 2002: 6), на которой постоянно сталкиваются Вера и Знание, то «религиозная философия» имеет право на существование как теология, изъясняющаяся языком науки.

Всплеск интереса к экзистенциальным проблемам, к «размышлениям о человеческой судьбе» сам по себе уже свидетельство социального неблагополучия (см.: Sorokin 1961: 8) – знак «смутных времен», которыми так изобиловала русская история, когда «потребность ответить на вопрос о смысле жизни … чувствуется сильнее, чем когда-либо» (Трубецкой 1995: 7). Очевидно, совсем не случайно поиски смысла жизни в истории русской мысли велись столь интенсивно на рубеже веков: в конце 19-го – начале 20-го века (см.: Ильин 1994: 255–501; Розанов 1994: 21–64; Соловьев 1990: 83–97; Тареев 1996: 123–242; Трубецкой 1995: 7–296; Франк 1994: 491–583 и др.) и в конце 20-го – начале 21-го (см.: Веллер 2008: 372–409; Владимиров 2006; Гумницкий 1988; Зеленкова, Имянитов 2006; Коган 1984; Курашов 2001; Малыгин 1998; Попов 1986; Психолого-педагогические 1997; Размышления 2000, Смысл 1992; Смысл 1992а; Смысл 2003; Фролов 1985; Шилов 1985; Шерданов 1985 и пр.).

В то же самое время «озадаченность» русского человека поисками смысла жизни, может быть, и не столь уж тесно связана со «смутностью» переживаемых времен, а исконно присуща русскому менталитету: «Мы, русские, отчасти по своей натуре, отчасти, вероятно, по неустроенности и неналаженности нашей внешней, гражданской, бытовой и общественной жизни, и в прежние, “благополучные” времена отличались от западных европейцев тем, что больше мучились вопросом о смысле жизни, – или более открыто мучились им, более признавались в своих мучениях» (Франк 1994: 493–494). И если признавать состоятельность гипотезы «лингвистической относительности» Сэпира-Уорфа, постулирующей совпадение языковой и когнитивной картин мира носителей определенного естественного языка и определяющее влияние последнего на менталитет нации, то склонность русского человека к поискам разумных оснований бытия и размышлениям о смысле жизни заложена уже в лексической системе русского языка и обусловливается вполне прозрачной «внутренней формой» слова «с-мысл» (от «мысль, мыслить») (см.: Гаврюшин 1994: 9).

При наличии богатой религиозно-философской традиции в изучении проблем конечных целей общего и отдельного существования смысл жизни, насколько известно, предметом лингвокультурного изучения пока еще не был.

Материал для этического дискурса дали философские и психологические тексты, энциклопедические этические и психологические словари, сборники афоризмов; для языкового сознания – художественная литература (поэзия), лексикография, паремиология, опрос респондентов, тексты средств массовой информации и данные корпусной лингвистики.

Цель и задачи исследования определили композиционную структуру работы. Она состоит из раздела, посвященного проблемам лингвоконцептологии, становлению лингвоидеологии (глава 1), разделов, посвященных собственно проблематике смысла жизни: исследованию представлений о нем в научном дискурсе, в афористике, в художественных текстах, в ответах современных российских респондентов (главы 2–5), а также представлений о цели бытия в русской волшебной сказке и в религиозно-философской прозе Льва Толстого, в прозе Андрея Платонова (главы 6–7) и раздела, посвященного семантическому анализу биноминального имени «смысл жизни» (глава 8).


Глава 1


^ РОССИЙСКАЯ ЛИНГВОКУЛЬТУРНАЯ

КОНЦЕПТОЛОГИЯ


Если за «день рождения» российской лингвокультурологии принять выход в свет в 1991 году в Институте языкознания АН СССР сборника статей под редакцией Н. Д. Арутюновой «Логический анализ языка. Культурные концепты», посвященного «лингвистическим, логическим и философским проблемам изучения понятий, общих для научных теорий и обыденного сознания», то это научное направление приближается к своему двадцатилетнему юбилею и можно уже подвести некоторые промежуточные итоги его методологический эволюции и предметной экспансии.

Имя этого научного направления уже фигурирует в «Википедии» – виртуальной свободной энциклопедии, там же отмечается, что общепринятого определения лингвокультурологии и единого мнения относительно ее статуса, предмета и методов не существует (см.: http://ru.wikipedia.org.wiki). Что касается точного определения, то по большому счету в нем и нет необходимости, поскольку суть этой научной дисциплины достаточно ясно понимается из самого ее названия и присутствует в любом из ее толкований: изучение языка в единстве с культурой, т. е. культурология языка или лингвистика культуры (см.: Воробьев 1997: 47; Красных 2002: 12; Маслова 2001: 28; Телия 1996: 217; Хроленко 2004: 31 и пр.), естественно, однако, что целью ее является постижение культуры через язык, а не наоборот, как у лингвострановедения.

При всем разбросе мнений относительно границ предметной области лингвокультурологии, выросшей из гипотезы лингвистической относительности Сепира-Уорфа, остается неизменным ее междисциплинарный характер как «науки, возникшей на стыке лингвистики и культурологии» (Маслова 1997: 8). Как и культурология – «отечественное нововведение», наука, которой «нет более нигде» (Культурология как наука 2008: 5), и которая, тем не менее, вошла в число ваковских специальностей, – лингвокультурология (во всяком случае, как имя) представляет собой чисто автохтонное, российское образование, циркулирующее исключительно в русскоязычном научном пространстве: в западной научной традиции культурологию называют «культурной антропологией», а лингвокультурологию – «антропологической лингвистикой».

Возникнув в начале 90-х в Российской Федерации, лингвокультурология как «гибридная» научная дисциплина мало-помалу распространилась на значительную часть постсоветского пространства, где русский язык еще в ходу в качестве общенаучного койне (см.: Арутюнян 2010; Полина 2004; Уматова 2005 и пр.), и даже воспроизводится на украинской «мове» (см.: Васильева 2008; Приходько 2008).

Взаимодействие и взаимовлияние языка и культуры происходят в самых разнообразных формах и, соответственно, столь же многоаспектен предмет лингвокультурологии, куда входят языковая и национальная картины мира, языковое сознание, языковая личность, ментальность, (этнический) менталитет, культурный код и пр. Основной же эвристической единицей лингвокультурологии является концепт (по умолчанию лингвокультурный), который, при любом толковании, сводится к понятию как совокупности существенных признаков предмета, «погруженному» в культуру и язык. Совокупность концептов составляет национальную картину мира, представляет языковое сознание, формирует этнический менталитет, определяет тип языковой личности, а научное направление, изучающее концепты – лингво(культурная) концептология, дает практически второе имя для лингвокультурологии.

Если лингвокультурология занимается исследованием лингвокультуры в целом, то лингвоконцептология изучает отдельные фрагменты лингвокультуры главным образом в сопоставительном аспекте. Как культурология и лингвокультурология, лингвоконцептология – также автохтонное «отечественное нововведение» в той мере, в какой этноспецифична ее производящая основа «концепт» (см.: Воркачев 2007: 18).

С момента возникновения лингвоконцептологии два десятилетия назад число публикаций, содержащих в своем названии слово «концепт», увеличивалось чуть ли не в геометрической прогрессии: на сегодняшний день счет монографий и докторских диссертаций здесь идет на десятки, кандидатских диссертаций – на сотни, а статей – на тысячи, изучаются не только отдельные конкретные концепты, но и теоретические основы ЛК-концептлогии (см.: Крючкова 2009; Слышкин 2004).

Как уже установлено, концепт – «зонтиковый термин», покрывающий предметные области нескольких научных направлений, в языкознании – это, прежде всего, когнитивная лингвистика (лингвокогнитология) и лингвокультурология (см.: Воркачев 2003). Лингвокогнитивный и лингвокультурологический подходы к концепту обычно разводятся по ориентации исследовательского вектора: если лингвокогнитология идет от концепта в индивидуальном сознании к его представлению в коллективном сознании (культуре), то лингвокультура движется от коллективных представлений о концепте к индивидуальным (см.: Карасик 2004: 117); если лингвокогнитологические исследования имеют типологическую направленность и сфокусированы на выявлении общих закономерностей в формировании ментальных представлений, то лингвокультурология ориентируется скорее на изучение специфического в составе ментальных единиц и направлена на описание отличительных семантических признаков конкретных концептов (см.: Воркачев 2003: 7). По существу отличия эти, говоря юридическим языком, ничтожны, поскольку отделить культуру от формы ее языкового представления невозможно, а разногласия по поводу лингвокогнитивного и лингвокультурологического подходов к изучению концепта напоминают споры лилипутов о том, с какого конца нужно разбивать яйцо.

Лингвоконцептология сейчас, пожалуй, самое модное направление в российском языкознании – «такое сейчас носят» – и «концепт» продолжает оставаться парольным термином, употребление которого, по мысли его пользователей, должно свидетельствовать об их научной «продвинутости».

Лингвоконцептология на сегодняшний день вполне состоявшееся и зрелое научное направление, о чем свидетельствует помимо наличия устоявшегося категориального аппарата и наработанных методологических алгоритмов исследования целый ряд косвенных признаков: появление учебных курсов и пособий (см.: Карасик-Красавский 2009; Пименова-Кондратьева 2009), выход в лексикографическую практику – появление словарей концептов (концептуариев) (см.: Степанов 1997; Русское культурное пространство 2004), осмысление в терминах лингвоконцептологии практики перевода (см., например: Александрович 2010) и выход в лингводидактику (см.: Мишатина 2010).

Особого разговора, как представляется, заслуживает продолжающаяся «Антология концептов» (см.: Антология 2005; 2007) под редакцией В. И. Карасика и И. А. Стернина, первый том которой увидел свет в 2005 году, а седьмой – в 2009 (1-2-й тома были также переизданы одной книгой в издательстве «Гнозис»). В этом многотомном издании собраны полторы сотни работ как лингвоконцептологической, так и лингвокультурологической направленности и представлены концепты самых разнообразных типов и уровней начиная от таких заземленных культурных реалий, как вода, цветок, чай, пища, и заканчивая такими универсалиями духовной культуры, как любовь, красота, свобода, Бог, истина, закон, причем некоторые из них представлены здесь по нескольку раз (труд, дружба, любовь, путешествие, возраст, толерантность, семья, демократия, деньги и др.). Появление «Антологии» вызвало резкую и в определенном смысле вполне обоснованную критику (см.: Левонтина 2008), поскольку представленные в ней работы никак не соответствуют канонам научной статьи: это «тени теней» – препарированные авторефераты диссертаций, кандидатских и докторских, из которых убрана «паспортная часть» и сокращена до минимума часть теоретическая. Соответственно, там отсутствует полноценная иллюстративная и доказательная базы, а в полном объеме присутствуют методологические декларации и выводы, нет списка цитированной литературы, а есть список публикаций автора. Однако все это отнюдь не умаляет ценности «Антологии» как справочного пособия – источника, из которого можно почерпнуть сведения о том, что происходит в мире лингвоконцептологии: какие концепты уже описаны и как они описаны.

Если споры относительно природы и сущности концепта вообще продолжаются и, наверное, будут продолжаться до бесконечности, то концепт как объект лингвокультурологического исследования свое самое общее, рабочее определение, под которое подпадают практически все выделяемые здесь его виды, как представляется, уже нашел: это сложное (многомерное и многопризнаковое) ментальное образование (смысл), отмеченное культурной спецификой и имеющее имя (выражение в языке).

Также определились основные функциональные предназначения лингвокультурных концептов: они, прежде всего, представляют собой конституирующие единицы этнического менталитета, его «опорные точки» (Колесов 1999: 112), совокупность которых образует лингвоконцептосферу как языковую картину мира, фрагментами которой они и являются. В то же самое время некоторые из них способны выполнять функцию организующего начала дискурса и выступать в качестве базовых концептов последнего. Тогда политический дискурс организуется вокруг концептов «власть» и «политик» (см.: Шейгал 2004: 69), религиозный – вокруг концептов «вера» и «Бог» (см.: Бобырева 2007: 100–106), а базовыми концептами таких «экзотических» видов дискурса, как презентационный и виндиктивный, – «театральность» и «месть» соответственно (см.: Олянич 2007: 133–134; Чесноков 2008: 79–80).

Сложные и многомерные семантические образования, лингвокультурные концепты в принципе не поддаются типологизации на основе какого-либо единого классификационного признака, и, как отмечается, построение исчерпывающей и непротиворечивой классификации концептов весьма проблематично (см.: Карасик 2009: 24).

Так, по степени абстрагированности выделяются ЛК-концепты предельного уровня, представляющие собой обыденные аналоги мировоззренческих терминов (см.: Арутюнова 1998: 617) – абеляровских смыслов, «возникающих в душе говорящего и направленных на душу слушающего» (Абеляр 1995: 84), которые соответствуют современным мировоззренческим универсалиям, организующим в целостную систему сущностные ценности культуры (см.: Степин 2001: 343): справедливость, свобода, истина, красота, судьба, душа, счастье, любовь, родина и пр. Универсалии духовной культуры – абстракции высшего уровня, они принципиально ненаблюдаемы, постигаются умозрительно, а для их представления сознанию – «овеществления» – активно используется метафорика. На самом низком уровне здесь расположены ЛК-концептуализации конкретных отприродных и артефактных объектов: вода, автомобиль, лошадь, сердце, голова, компьютер и пр.

Все прочие ЛК-концепты располагаются между этими полюсами, тяготея к одному из них. Так, эмоциональные концепты (радость, гнев, печаль, тоска, страх, удивление, стыд, вина, гордость и пр.) по признаку ненаблюдаемости идут сразу после универсалий духовной культуры, далее идут абстракции среднего уровня (язык, чудо, труд, дом, война, мужчина, женщина, деньги, строительство и пр.), сценарно-событийные концепты (свадьба, похороны, путешествие, застолье, питие и пр.), концептуализации топонимов (Россия, Америка, Германия, Китай, Лондон, Санкт-Петербург, Сочи и пр.) и антропонимов (см., например: Черноморец 2010) и так далее.

Типология ЛК-концептов по познавательному признаку – способу отражения действительности – частично совпадает с их делением на «параметрические» и «непараметрические», где первые представляют собой классифицирующие категории для описания свойств объектов, а вторые – отражают предметное содержание этих объектов (см.: Карасик 2009: 29).

Другим достаточно популярным принципом классификации ЛК-концептов является референциально-тематический, заключающийся в их распределении по предметным областям (областям знания), к которым отправляет их содержание, и тогда выделяются философские (этические, эстетические, аксиологические), религиозные, мифологизированные, семиотические, когнитивные, иллокутивные, опять же эмоциональные, экономические, социологические, психологические, пространственно-временные, природных явлений, времен года, хроматические, образовательные (академические), профессиональные, идеологические, географические (топонимические), антропонимические, художественные, фольклорные, бытовые, онтогендерные, родства, внутреннего мира человека и пр. ЛК-концепты.

Еще одним, практически общепринятым, является деление ЛК-концептов по кванторно-социологическому признаку на единичные (индивидуальные), групповые (социоспецифические и этноспецифические) и универсальные (см., например: Карасик 2009: 30–31). Единичные ЛК-концепты – это, преимущественно, единицы художественной концептосферы определенного автора (см., например: Богатова 2006; Болотнов 2009; Згазинская 2008; Колесникова 2008; Погосян 2005; Саморукова 2009 и пр.), групповые – единицы языкового сознания определенной социальной группы (см., например: Мержоева 2009; Стешина 2008) или этноса (нации) (см., например: Радван 2008; Плавинская 2008), а универсальные – составляющие духовного мира всего человечества.

Следует, однако, заметить, что универсальность и специфичность в отношении ЛК-концептов – категории в достаточной степени относительные: любые универсалии духовной культуры, составляющие менталитет нации и находящие выражение в ее языке, уже тем самым в определенной мере специфичны, а самый-рассамый этноспецифический ЛК-концепт, тем не менее, содержит в своем составе некий понятийный компонент, позволяющий иноязычному сознанию идентифицировать хотя бы предметную область и категориальную принадлежность этого концепта, сравним, например, русскую «тоску» («душевная тревога, томление, соединенное с грустью и скукой» – Ожегов 1953: 743) и португальскую saudade, где, при всей этноспецифике этих концептов, присутствует, тем не менее, указание на их общий отрицательно-эмоциональный характер: saudade – mágoa que se sente pela auséncia ou desaparecimento de pessoas, coisas, estados ou acçôes (Almeida-Sampaio 1975: 1286–1287) – «душевная боль, которая возникает в результате потери или отсутствия людей, вещей, ситуаций или действий».

Имеют место также различные дихотомические классификациии ЛК-концептов по наличию-отсутствию определенного признака. Так, прагматическая типология ЛК-концептов по признаку культурной значимости осуществляется путем их деления на ключевые (основные, базовые, «константы» – Степанов 1997: 76, «культурные доминанты» – Карасик 2004: 142), и все прочие, т. е., видимо, периферийные (см.: Зализняк-Левонтина 2005: 10; Яцуга 2006: 3). Основные ЛК-концепты («дух/душа», «разум/ум», «истина/правда», «свобода/воля», «совесть/стыд», «тоска» и пр. для русского языкового сознания) дают ключ к пониманию языкового менталитета и специфики языковой картины мира его носителей (см.: Радбиль 2010: 237–256).

В отдельную группу по коммуникативно-социальному признаку выделяются концепты-лингвокультурные типажи: «узнаваемые образы представителей определенной культуры» (Карасик 2009: 179), производные от типологии языковых личностей: «российский предприниматель», «американский адвокат», «английский сноб», «китайский врачеватель», «комсомолец», «пижон» и пр. (см.: Лингвокультурные типажи 2010).

Дихотомическая типология ЛК-концептов может быть продолжена, в принципе, по любому значимому признаку, выделяемому в их семантике, и тогда появляется деление ЛК-концептов на вариативные (см.: Крючкова 2009: 17) и не-вариативные, регулятивные (фиксирующие «оценочный кодекс той или иной культуры» – Карасик 2009: 30) и не-регулятивные и т. д.

Можно еще раз отметить, что признаки, положенные в основу классификации ЛК-концептов, пересекаются, в результате чего, например, эмоциональные концепты оказываются как в уровневой группе, так и в референциально-тематической, а художественные – как в референциально-тематической, так и в кванторно-социологической.

Следствием многомерности К-концептов как качественного разнообразия их содержания, очевидно, является выделение в их семантике отдельных составляющих, получающих в зависимости от используемой эвристической модели названия компонентов, слоев, страт, секторов и пр. Уже основоположник российской лингвоконцептологии Ю. С. Степанов, говоря о сложной структуре концепта, выделял в его составе понятийное, собственно культурное, собственно языковое (этимология, внутренняя форма) содержание, пассивный (исторический) и активный (актуальный) слои (см.: Степанов 1997: 41–53). В настоящее время в лингвоконцептологии обычно упоминаются понятийная, образная, ценностная и значимостная составляющие, причем более или менее согласованное единство мнений – и то с определенными оговорками – существует лишь в отношении двух из них – понятийной и образной.

Понятийная составляющая ЛК-концепта – его «энциклопедическое поле» (Стернин 2008: 173) – включает в себя, естественно, все то, что в логике называют содержанием понятия: совокупность общих и существенных признаков класса объектов (см.: Степанов 1997: 41; Карасик 2004: 128–129), представленных в сознании рационально и позволяющих последнему отделить этот класс от других видовых классов внутри соответствующей родовой области. Однако рациональность здесь понимается преимущественно апофатически: как часть содержания сознания, не имеющая чувственной поддержки, и поэтому, как представляется, вполне допустимо толкование понятийной составляющей как того в семантическом составе концепта, что остается за вычетом всех прочих составляющих.

Как известно, в логике понятие, помимо содержания (сигнификата), имеет также и объем (денотат), куда входят все предметы, обладающие признаками, зафиксированными в его содержании. Резонно предположить, что понятийная составляющая ЛК-концепта в качестве «вещного субстрата» обладает также и своим объемом – классом носителей этих признаков. И если чаще всего мыслимые признаки и реальные свойства объекта изучения относительно легко разделимы, то в случае описания исторических событий, фактов и персонажей содержание и объем понятийной составляющей зачастую не совпадают: реальный Чапаев и его судьба отличаются от мифологизированного образа Чапаева в обыденном сознании, наполнение которого как раз и изучает лингвокультурология, а выстрел «Авроры» и штурм Зимнего дворца весьма отличаются от реальных событий октября 1917 года.

Обязательность присутствия в содержании ЛК-концепта образной составляющей признается практически всеми лингвоконцептологами (см., например: Карасик-Слышкин 2007: 13; Попова-Стернин 2007: 8). Более того, именно эта часть семантики концепта, очевидно, прежде всего, и отличает его от соответствующего понятия. В подавляющем большинстве лингвоконцптологических исследований образная составляющая по качественным характеристикам содержащихся в ней образов разделяется на две части: «перцептивную» (Стернин 2008: 173) или «предметно-образную» (Карасик 2004: 127), отражающую опыт чувственного восприятия денотата концепта субъектом сознания, и «когнитивную» (Стернин 2008: 173) или метафорически-образную, фиксирующую метафоры, с помощью которых понятийное наполнение концепта представляется сознанию. Отмечается также особая, инструментальная роль образной составляющей ЛК-концепта, поскольку она представляет собой своего рода средство выражения понятийного содержания последнего.

В функциональном аспекте как предметно-, так и метафорически-образная составляющие представляют собой ассоциации, сеть которых устанавливается исследователем в том числе и в ходе ассоциативного эксперимента (см.: Карасик-Красавский 2009: 42–49). Однако не следует забывать, что в качестве стимула здесь предъявляется не сам концепт, а его имя и полученные ответы представляют собой реакцию именно на слово.

Ценностная (см.: Карасик-Слышкин 2007: 13) и значимостная (см.: Воркачев-Воркачева 2003) составляющие выделяются уже не всеми лингвоконцептологами и согласованного единства мнений относительно их сущности и качественной определенности пока не существует.

В отсутствие четкого и жесткого определения под ценностной составляющей ЛК-концепта, очевидно, понимается его культурная значимость, позволяющая трактовать особо важные для какой-либо культуры смыслы как «культурные доминанты» (Карасик 2004: 142).

Действительно – и с этим не поспоришь, любой концепт как отражение факта культуры в общественном сознании уже «по умолчанию», forcément представляет собой определенную ценность – иначе бы он не стал «сгустком смысла», зафиксированным в коллективной памяти, как не нашли бы своего имени в языке малозначимые смыслы. Если ценность – свойство объекта удовлетворять или препятствовать («антиценность») удовлетворению какой-либо потребности субъекта и одновременно результат акта оценивания, то какая ценность, вернее, ее разновидность (о типах оценки см.: Арутюнова 1998: 198–199) представлена в ценностной составляющей ЛК-концепта – общеаксиологическая (суммарная, «холическая»), гедоническая, психологическая, эстетическая, этическая, утилитарная и пр.?

И еще: что такое «эмоциональная оценка» и в каком отношении она находится к ЛК-концепту? Мнение о том, что концепты «не только мыслятся, но и переживаются» (Степанов 1997: 4I), заставляют биться сердце быстрее при попадании в фокус мысли (см.: Перелыгина 1998: 5), стало общим местом, однако автор настоящей работы держал «в фокусе мысли» не один год такие концепты, как «счастье», «любовь», «справедливость» и «несправедливость», не испытывая при этом никакого душевного трепета. Может быть, все-таки, переживаются не концепты, а конкретные эмоциогенные ситуации, и сколько раз ни повторяй слово «халва», во рту сладко не станет?

В то время как ценностная составляющая не совпадает с эмоциональной оценкой, она лишена и качественной определенности, позволяющей отделить ее от «понятийности» (рациональности): «хорошо/плохо», «добро/зло» вполне спокойно постигаются умозрительно, без всяких эмоций и образов. Помимо этого она носит «размытый» характер – ее «фрагменты» зачастую рассредоточены в различных областях и точках семантической структуры ЛК-концепта, как в понятийной (аксиология и праксеология ЛК-концептов, как правило, присутстсвуют в паремиологическом фонде языка), так и в образной составляющей, не говоря уж о том, что оценочные коннотации, как правило, закреплены за вербальными знаками, с помощью которых «овеществляется» концепт (ср.: «осел» и «ишак» – первый глупый и упрямый, а второй трудолюбивый).

ЛК-концепт по определению – это некий культурно-значимый смысл, находящий выражение в языке, где под «выражением» понимается совокупность языковых средств, иллюстрирующих, уточняющих или развивающих содержание этого концепта (см.: Карасик 2004: 110). Языковые средства здесь признаются неотъемлемой частью лингвокультурного концепта уже по умолчанию, но, тем не менее, отделяются от собственно содержания концепта, в то время как «выводы лингвиста о структуре и содержании описываемых концептов ограничены лингвистическим материалом» (Стернин 2008: 172), а изучение этимологии и «внутренней формы» имен-выразителей концепта стало обязательным атрибутом лингвоконцептологических исследований. Однако средства вербализации концепта – это, преимущественно, слова, а слова как полноценные знаки имеют свою собственную концептуальную часть – план содержания, семантику, с которой нужно как-то определяться: решить, входит ли она в содержание концепта или же существует сама по себе.

Как представляется, логично было бы выделить эксплицитно специфически языковую семантику средств выражения ЛК-концепта в отдельную его составляющую: значимостную, определяемую местом, которое занимает имя концепта в лексической системе языка. Сюда войдут парадигматика, синтагматика и этимология имени концепта, а также, очевидно, соотношение частеречных реализаций этого имени и его словообразовательная продуктивность. В принципе, значимостными являются и прагмастилистические свойства лексико-грамматических единиц, поскольку они реализуются исключительно на фоне синонимического ряда (см.: Воркачев 2007а: 103–105).

К настоящему времени сложилась более или менее согласованная методика описания ЛК-концептов, включающая приемы выделения имени концепта, способы этимологического и компонентного анализа этого имени, семантический анализ контекстов употребления средств выражения концепта, ассоциативный эксперимент, когнитивное моделирование, частотный анализ и пр. (Карасик 2009: 32; Попова-Стернин 2001: 96–159). В качестве источника языкового материала для исследования ЛК-концептов привлекаются данные выборки практически из всех видов дискурса, паремиологии и лексикографии, опрос информантов.

Практическое применение этой методики определяется типом концепта и зависит от исследовательской направленности конкретной лингвоконцептологической школы: приемы семантико-когнитивного анализа, разработанные некогда А. П. Бабушкиным (см.: Бабушкин 1996: 43–68), используются при изучении предметно-событийных концептов, причем исследование идет от языковых средств выражения концепта к его содержанию, в то самое время как моделирование концептов-абстракций идет от содержания концепта к средствам его вербализации и начинается с данных специализированного дискурса (научного, религиозного, юридического и пр.), на основании которых выделяется дефиниционный минимум и конститутивные признаки этого концепта (см.: Гольдберг 2008: 6–9).

«Концепт», «концепция», «позиционироваться», «мониторить» – модные «умные» слова, а мода, как известно, дама легкомысленная и изменчивая. За два десятка лет активного употребления термин «концепт» должен, что называется, изрядно навязнуть в зубах, не говоря о том, что ему изначально присущи определенные «врожденные пороки» – в частности, он, как и «лингвокультурология», идиоэтничен и в принципе непереводим на языки, в лексической системе которых имеется соответствующая латинская основа concep(us/um) (см.: Воркачев 2007: 18).

Как показывает история науки, любое научное направление имеет свой жизненный цикл: оно когда-то зарождается, какое-то время развивается и когда-то сходит на нет, и, наверное, лингвоконцептология в этом отношении не составляет исключения. К тому же к середине «нулевых» в ее триумфальном шествии наметился определенный застой и кризисные явления: вырождение ее базового термина – концептом стали назвать план содержания любого вербального знака, содержащего хотя бы намек на культурную специфику, а в выборе объекта исследования лингвоконцептологи стали все чаще использовать «метод дятла» – долбления в одну точку, когда один и тот же концепт описывался по нескольку раз («судьба», «семья», «любовь», «дружба», «труд», «деньги» и пр.). Тем не менее, «все врут календари» – прогноз относительно скорой кончины лингвоконцептологии (см.: Воркачев 2006: 3) так и не оправдался и ее жизненный цикл оказался аномально долгим.

«Куда двигать науку?» – задавался вопрос в старом советском анекдоте. Вперед – трудно, назад – идеология не позволяет, остается одно – двигать ее вбок. И именно «вбок» двигалась лингвоконцептология в первые годы своего существования, развиваясь экстенсивно за счет включения в свою предметную область все новых и новых объектов, пока в ней не появились такие концепты, как «питие» (Бойченко 2009), «брань» (Катуков 2006), «князь» (Мешкова 2005), «воровство» (Павлова 2009) и даже «боевой листок» (Лавриненко 2008: 15) как элемент концептосферы «Великая Отечественная война».

Когда же возможности расширения предметной области ЛК-концептов оказались практически исчерпанными, лингвоконцептологии пришлось изменить вектор исследовательской направленности с горизонтального, экстенсивного на вертикальный, интенсивный и начать развиваться «вверх» и «вниз»: в том направлении, которое передается латинским словом profundus – «глубокий» как отклоняющийся от места наблюдателя по вертикали, и ее предмет, с одной стороны, стал укрупняться, с другой, – дробиться. Все это, видимо, в конечном итоге привело к определенному «ренессансу» лингвоконцептологии и, безусловно, продлило ее жизненный цикл. В то же самое время можно сказать, что маятник гуманитарного знания здесь в определенном смысле двинулся в обратную сторону: от изучения исключительно содержательных свойств объекта лингвоконцетология занялась еще и исследованием формы его ментального представления и семантической организации.

При движении «вверх» предметная область лингвоконцептологии изменилась за счет заполнения противоестественного «гиатуса» между конкретными лингвоконцептами, список которых стал практически исчерпывающим, и лихачевской концептосферой за счет выделения укрупненных, гиперонимических единиц, в границах которых можно было бы изучать как сами концепты, так и их семантические противочлены – «антиконцепты», и тогда в числе объектов исследования появились «концептуальная область» (Чудакова 2005), «концептуальное поле» (Долгова 2006; Слепнева 2008), «концептуальная диада» (Храмова 2010), «сверхконцепт» (Арутюнян 2010), «гиперконцепт» (Калуженина 2008), «макроконцепт» (Путий 2010), «градиент-концепт» (Лунцова 2008), «бинарные концепты» (Русина 2008) и, наконец, «лингвокультурная идея» (Воркачев 2008; Богданова 2010).

Движение «вниз», прежде всего, привело к углубленному исследованию отдельных особо значимых для лингвокультуры концептов уже на уровне докторских диссертаций (см.: Черкасова 2005; Шаталова 2008 и пр.), а также к выделению новых типов концептов: лингвокультурных типажей (Дмитриева 2007; Щербаева 2010), прецедентных личностей (Черноморец 2010), биноминальных (Грабарова 2004; Костьева 2008 и пр.) и символических (Карасик 2009а; Черкасова 2009), ключевых концептов дискурса (см.: Яцуга 2006). Стали также изучаться подвиды ЛК-концептов: их дискурсные (Воркачев 2005; 2006а) и диахронические варианты.

Продолжается дробление и дифференциация основных составляющих ЛК-концепта и возникает своего рода «наноконцептология», когда объектом изучения становятся части частей концепта. Так, в составе образной составляющей к уже выделенным образно-метафорической и образно-перцептивной добавляется еще и образно-прецедентная, включающая закрепленные в языковом сознании ассоциативные признаки литературных и фольклорных персонажей, олицетворяющих исследуемый концепт (см.: Несветайлова 2010: 17). В свою очередь значимостная составляющая «расщепляется» на этимологическую, словарную (синонимы, антонимы, дериваты имени концепта) и собственно ассоциативную, включающую результаты ассоциативного эксперимента.

Выход из предкризисного состояния и постепенное изменение вектора развития, тем не менее, не избавили лингвоконцептологию от определенных слабых мест в ее теории, внутренних противоречий и даже парадоксов, вытекающих, главным образом, из принятых принципов деления ЛК-концепта на качественно отличные друг от друга составляющие.

Так, если не включать в состав ЛК-концепта языковую, значимостную составляющую, то признаки логического парадокса можно усмотреть в самом факте конституирования, например, концептов «добро» и «зло» (см.: Палеха 2007; Тихонова 2006), поскольку ЛК-концепт по определению сложное, многомерное ментальное образование, а «добро» и «зло» – это, по сути, результат гипостазирования аксиологической оценки, представленной рассудочно, рационально. Тем самым их семантический состав вырождается до одного признака и одной – либо ценностной, либо понятийной – составляющей, а в работах исследуется не сам концепт, а описывается множество объектов аксиологической оценки (см.: Георгиева 2010).

Другой парадокс возникает при конституировании таких концептов, как, например, «ангел» и «дьявол» (см.: Черкасова 2005), когда статус концепта приписывается его образному воплощению: «ангел» и «дьявол» являются символами основных понятий бытия – «добра» и «зла», и это, по сути, означает, что в представлениях об ангеле персонифицируется, т. е. метафоризируется концепт добра, а в представлениях о дьяволе – концепт зла. Не совсем понятно, почему в качестве имени концепта берется название его метафорической составляющей – ангела/дьявола, а не собственно универсальной философской категории добра. Здесь, как представляется, происходит то же самое, что и в случае «концептов» черемухи, березы и прочих русских прагмонимов, символизирующих концепт России, но не являющихся отдельными концептами. В принципе, то же самое происходит при выделении «символического концепта “подарок”» (Черкасова 2009), поскольку подарок сам по себе символизирует и благодарность, и просто симпатию, и корыстный расчет.

Общепризнано, что при переносе имени абстрактного на имя конкретное абстракция «материализуется» – становится доступной чувственному восприятию («Царство небесное подобно горчичному зерну» – Мф. 13: 31), при переносе имени конкретного на другое конкретное имя в семантике первого выделяются какие-то важные признаки («смотреть волком»). Однако функции переноса имени конкретного на имя абстрактное (если такое имеет место), по меньшей мере, непонятны: «запах – душа, запах – красота» (Старостина 2009: 8)? Может быть, здесь имеют место вовсе не метафорические отношения, или же это «обратная метафора» – не «запах – это красота», а «красота – это запах», и не «запах – это душа», а «душа – это запах».

О возможности смешения собственно концептуального содержания и денотата концепта уже говорилось, существует также возможность смешения понятийной и значимостной составляющей ЛК-концепта, когда отождествляются ключевые концепты какой-либо лингвокультуры и ее ключевые слова, что отнюдь не то же самое: ключевому слову «авось», например, соответствует ключевой концепт «беспечность».

После обзора достижений и «болевых точек» российской лингвоконцептологии хотелось бы попытаться объяснить феномен ее дисциплинарной «живучести» в сегодняшнем мире методологического плюрализма.

1. Прежде всего, как представляется, продолжает оставаться востребованным базовый термин ее категориального аппарата – лингвокультурный концепт, в котором воплотилась насущная необходимость лингвистической науки в термине, способном отправлять к семантическому содержанию не одной какой-либо языковой единицы, а к совокупной семантике определенного множества этих единиц.

2. В немалой степени сегодняшняя востребованность этой научной дисциплины определяется присутствием в лингвоконцептологических исследованиях некой «сверхзадачи»: выявления (подтверждения или опровержения) данных о структуре и наполнении этнического менталитета носителей определенной лингвокультуры, что выгодно отличает ее от классического языкознания, в частности, структурной лиингвистики, ориентированной на автономное описание языковой системы.

3. Конечная цель лингвоконцептологии: установление единой универсальной системы лингвоконцептов через изучение отдельных концептов и отдельных национальных концептосфер и их последующее сопоставление – на сегодняшний момент не достигнута.

4. И, наконец, длительность ее жизненного цикла объясняется тем простым фактом, что на настоящий момент у нее нет реальных конкурентов: помимо «теней прошлого» структурно-системной лингвистике ей противопоставить в общем-то нечего.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Схожі:

Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconМонография Волгоград «Парадигма» 2010
Специфичность универсального: идея справедливости в лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2010. – 299 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconЛингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности Коллективная монография Волгоград «Парадигма»
Лингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности: коллективная монография / под ред. О. А. Дмитриевой. Волгоград: Парадигма,...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев
Воркачев С. Г. Оценка и ценность в языке: Избранные работы по испанистике: монография. Волгоград: Парадигма, 2006. 186 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи Сборник научных трудов Волгоград «Парадигма»
Аксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи: Сб науч тр. / Под ред. В. И. Карасика. Волгоград: Парадигма, 2005. – 310 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре Монография
Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2009. – 190 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconМонография Волгоград «Парадигма»
Макаров 1990; Попов 2005 и пр.), но и в работах по национализмоведению и исторической энтологии (см.: Андерсон 2001, Вердери 2002,...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconВ. И. Карасик Языковые ключи Волгоград «Парадигма»
Адресуется филологам и широкому кругу исследователей, разрабатывающих основы интегральной науки о человеке
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАнтология концептов том 1 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАнтология концептов том 2 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Воркачев С. Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье» (русско-английские параллели): Монография....
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи