Монография Волгоград «Парадигма» 2011 icon

Монография Волгоград «Парадигма» 2011




НазваМонография Волгоград «Парадигма» 2011
Сторінка10/12
Дата22.05.2013
Розмір2.85 Mb.
ТипМонография
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
Глава 8


^ АЛГЕБРА СМЫСЛА


Концепт как чисто мыслительная сущность или же содержательная сторона любого знака обретает свойства лингвокультурного концепта лишь с получением своего имени, которое свидетельствует, прежде всего, о коммуникативной релевантности объекта, отраженного концептом, через которое этот концепт включается в лексическую систему конкретного естественного языка и «обрастает» коннотациями, определяющими его способность к метафорическому представлению (см.: Апресян 1995: 156–175).

Имя концепта – это языковой знак, с наибольшей полнотой и адекватностью передающий его лингвокультурную сущность. В принципе, оно совпадает с доминантой соответствующего синонимического ряда (естественно, при наличии такового), которая выделяется на основании таких признаков, как частотность, стилистическая нейтральность, степень синтаксической свободы, широкозначность и употребимость в качестве семантического множителя при лексикографическом описании этого концепта (см.: Воркачев-Жук 1999: 23). Как представляется, как раз наличие у концепта имени, «ключевого слова» (Попова-Стернин 2001: 101–114) и свидетельствует об органичной принадлежности этого концепта к определенной лингвокультуре: «вещные коннотации», отраженные в несвободной сочетаемости имени концепта, раскрывают его этнокультурную специфику, а его включенность в сеть ассоциативных связей, сложившихся в лексической системе языка, говорит о том, что оно не является семантически опустошенным (см.: Фрумкина 2001: 206).

Имя концепта – это главным образом слово (см.: Вежбицкая 1999: 434–484; Арутюнова 1998: 543–640; Нерознак 1998: 84–85). На соотнесении концепта со словом, в принципе, основано составление словарей концептов (см., например: Степанов 1997). Однако слово как элемент лексико-семантической системы языка, как уже отмечалось, реализуется в составе той или иной лексической парадигмы, что позволяет его интерпретировать как: I) инвариант лексической парадигмы, образованной ЛСВ этого слова; 2) имя смыслового ряда, образованного синонимами, соотносимыми с одним из ЛСВ этого слова (см.: Москвин 1997: 67). Тогда «ключевое слово», скорее, соотносится с инвариантом лексической парадигмы, а «имя» – собственно с концептом (см.: Лихачев 1997: 281).

Проблема «тождества концепта» – являются ли смыслы, обладающие различным «телесным воплощением» в различных языках отдельными семантическими сущностями или же они представляют собой ипостасные реализации какого-то единого глубинного смысла, – в сопоставительных исследованиях, как правило, снимается удвоением имени концепта: «брак/marriage» (Михалева 2009), «свет/light» и «тьма/darkness» (Садыкова 2007), «душа/жан» (Уматова 2005) и пр.

Что касается частеречной формы имени лингвокультурного концепта, то в таком качестве, естественно, чаще всего появляется существительное, поскольку при наличии всех прочих вариантов именно оно наилучшим образом соответствует представлению о концепте как о некой мыслительной субстанции, абстрактном предмете, полученном путем гипостазирования определенных свойств объекта. Тем не менее, изредка концепты получают имена из числа прилагательных (концепт «добрый» – Мокрушина 2008; концепт «странный» – Парзян 2008; концепт «культурный» – Шевченко 2007) и даже глаголов (концепт «двигаться» – Смирнова 2002).

Однако имя концепта не ограничивается отдельным словом: в этой функции могут употребляться и словосочетания – «биномы» и даже «триномы».

Прежде всего, биноминальные словосочетания в качестве имени концепта используются для расподобления и «разведения» близкородственных концептов, не имеющих в системе языка своего однословного обозначения, а также дискурсных вариантов концептов, и тогда появляются такие двандвы, как «счастье-блаженство» и «счастье-удача», «любовь-милость» и «любовь-жалость» (см., например: Воркачев 2005а; 2006б) и пр.

В то же самое время многочленные имена используются уже не для обозначения результата «деления смыслов», а для обозначения результата их «перемножения» в том случае, когда исследуемый лингвокультурный концепт представляет собой новообразование, полученное путем слияния семантического содержания нескольких смысловых единиц: «новое слово» (Атлантова 2009), savoir vivre (Грабарова 2004), public relations (Игнаткина), «трудовые ресурсы» (Костьева 2008), «поведение человека» (Кравцов 2008), «социальный протест» (Лебедева 2005), «религиозный деятель» (Мишутинская 2009), material wealth (Новоселова 2005), «свободная страна» (Онищенко 2008), human intellectual abilities (Ставцева 2006), «неопределенное множество» (Федяева 2009) и пр.

В синтаксическом плане многосоставные имена концептов представляют собой словосочетания с подчинительным типом связи, одни из них – свободные словосочетания («новое слово», «поведение человека», «свободная страна», другие же тяготеют к устойчивости (savoir vivre, public relations, «трудовые ресурсы», «социальный протест») и, тем самым, частично фразеологизируются, что дает основания называть их по классификации В. В. Виноградова «фразеологическими сочетаниями», а в терминах В. Н. Телия – АЛК (лексические коллокации с аналитическим типом значения), создаваемые для обозначения видовых элементов предметного ряда объектов определенного рода (см.: Телия 1996: 66–67).

В то же самое время семантическая результирующая объединения в одно словосочетание нескольких полнозначных имен, образующих многочленное (составное) имя концепта, в терминах абстрактной алгебры более или менее адекватно может быть представлена в виде модели операций с матрицами – таблицами элементов какой-либо системы, расположенными в виде прямоугольника из строк и столбцов, включающих в данном случае лексические единицы и их семантические признаки.

В логических же терминах семантика многочленного имени концепта выглядит как результат ограничения объема понятия, к которому отправляет синтаксически ведущее имя, при соответствующем расширении его содержания согласно закону обратного соотношения (см.: Войшвилло 1989: 186). Для многочленного имени-свободного словосочетания полученная семантика может быть представлена как логическое действие «умножения» понятий (см.: Годер 1961: 51), в результате которого образуется новое понятие, в объем которого входят элементы (признаки), общие для всех одиночных имен, входящих в словосочетание, для фразеологизированных составных имен, очевидно, результатом «умножения» понятий будет некоторое приращение смысла, выходящее за границы общих для всех одиночных имен признаков.

Как показывает анализ дефиниций понятия «смысл жизни» в терминологических словарях и наблюдения над ответом респондентов на вопрос «Что такое смысл жизни?», это семантическое образование собственного строгого и однозначного определения не имеет, а описывается через ряд смысловых пар, образованных перемножением двух лексико-семантических парадигм: смысла – мира субъективного (смысл, цель, ценность, суть, оправдание и пр.) и бытия – мира объективного (жизнь, существование, бытие, мироздание и пр.).

Если эти парадигмы представить в виде одностолбцовых матриц («векторов»), то их «умножение», очевидно, будет проходить в два этапа: 1) «умножение» имен соответствующих концептов как синтаксический выбор смысловой пары, 2) собственно «умножение» смысловых признаков, образующих план содержания этих имен. Результирующей этого «умножения», как представляется, и будет синонимический ряд биноминальных имен, во главе которого в качестве доминанты будет стоять «смысл жизни».

Согласно данным Национального корпуса русского языка (см.: www.ruscorpora.ru), наиболее частотным языковым выражением понятия «смысл жизни», естественно, является биноминальное словосочетание «смысл жизни», открывающее соответствующий синонимический ряд, которое в тексте Корпуса появляется 1281 раз, следом за которым со значительным отрывом идут «цель жизни» (199 появлений), «сущность/суть жизни» (123 появления) и «оправдание жизни» (37 появлений).

Второй компонент биноминального имени чаще всего синонимизируется через лексему «существование» («смысл существования» – 121 появление), за которым идут «бытие» («смысл бытия» – 87 появлений), и «мироздание» («смысл мироздания» – 5 появлений).

Таким образом, матрицы односоставных имен, сочетание которых образует синонимический ряд смысла жизни, выглядят следующим образом:


смысл

жизнь

цель

существование

сущность/суть

бытие/сущее

оправдание

мироздание



Тем самым, синонимический ряд словосочетаний, передающих в русском языке понятие «смысла жизни», представлен биномами «смысл жизни» («У каждого человека есть смысл жизни. У вас вот есть смысл жизни?» – Азаров), «смысл существования» («Ты поднимешься. Смысл существования – в этой вертикали. От дольнего к горнему» – Крюкова), «смысл бытия/сущего» («И его любовь, и служение, и высший смысл бытия сгорели в этом таинственном протуберанце, излетевшем из потаенных глубин Мироздания, воплощенном в человеке, чья мертвая отвратительная плоть повисла над эмалированной ванной, продавливая скрученные нечистые полотенца» – Проханов; «Смысл всего сущего собирается из осколков, а если даже в итоге ничего не выходит, с этим тоже приходится примириться и существовать дальше» – АиФ 2009, № 20), «смысл мироздания» («Художник пишет жизнь, пишет окружающих, ближних своих, лишь через них постигая смысл мироздания» – Вознесенский); «цель жизни» («Иногда их беседа с высот философских – в чем цель жизни, есть ли советская власть в звездных мирах и каково преимущество умственного устройства мужчины над умственным устройством женщины, – переходила к обычным житейским отношениям» – Гроссман), «цель существования» («Но неужели цель существования – маршировать, говорить об Опоньском царстве, спать на земле?» – Тынянов), «цель бытия» («Какая есть всеобщая цель бытия нашего, равно достижимая для мудрых и слабоумных?» – Карамзин), «цель мироздания» («А радости, восторги, блаженство – это только приманка, червячки, которыми приходится соблазнять людей, неспособных понять, что цель мироздания не в них и их судьбах, а в вечной закономерности и возвышенной строгости неизменного порядка» – Шестов); «сущность/суть жизни» («Как же я могу писать сущность жизни, если не могу изобразить таким способом конкретного человека и даже стол» – Розов; «Кроме того, на стенах висели портрет Хармса кисти Мансурова, старинная литография, изображавшая усатого полковника, и беспредметная картинка в духе Малевича, черное с красным, про которую Хармс говорил, что она выражает суть жизни» – Авраменко), «сущность/суть бытия» («Христианство не считает страдание сущностью бытия...» – Бердяев; «Бытие во всей своей полноте совершалось в стомерном объеме мира, куда не было доступа его ограниченной жизни, и оставалось лишь верить в благую суть бытия» – Проханов), «*сущность/суть существования» (в Национальном корпусе русского языка не фиксируется), «сущность/суть мироздания» («Так говорит Паскаль в то время, как вся новая, возродившаяся из древней философия, начиная с Декарта…, ни о чем больше не мечтала, как о том, чтобы в математических формулах выразить сущность мироздания» – Шестов; «Когда Петрик стал изучать абсолютно разные явления и суть мироздания, он был поражен своим открытием» – Тарасов); «оправдание жизни» («И тогда узнают ее имя, и ее маленькое участие в важном деле будет отмечено в истории революции. Вот и оправдание жизни!» – Осоргин), «оправдание существования» («Но правительствам нельзя оставить народы в покое, те. в мирных отношениях между собой, потому что если не единственное, то главное оправдание существования правительств в том, чтобы умиротворять народы, улаживать их враждебные отношения» – Л. Толстой), «оправдание бытия» («На путях своего оправдания бытия знаменитый русский народник занимался антроподицеей и оплакивал демократический путь развития России» – Варламов), «*оправдание мироздания» (в Национальном корпусе русского языка не фиксируется).

Обзор словарных дефиниций «жизни», «смысла» и «смысла жизни» в специальных терминологических словарях свидетельствует, прежде всего, о том, что все вместе они в одном и том же словаре никогда не появляются: «смысл жизни» присутствует в этических словарях (см.: Кон 1983: 324–325; Стрелец 2001: 445–447), изредка в философских (см.: Алексеев 2009: 353–354) и психологических (см.: *Леонтьев 2006), однако в этических словарях нет ни «смысла», ни «жизни», а в психологических нет «жизни». Как правило, в философских словарях «смысл» отождествляется со «значением» (см.: ФЭ 1970, т. 5: 38), а сам термин приписывается логике и языкознанию.

Кроме того, если в специальных энциклопедических словарях вообще и есть «смысл», есть «жизнь» и есть «смысл жизни», то там нет прочих однокомпонентных и биноминальных имен, представляющих смысл жизни в языке.

Как показывает опыт, анализ подавляющего большинства этих словарных дефиниций, мягко говоря, малопродуктивен: конъюнкция («перемножение») представленных в них семантических признаков «смысла» («внутреннее содержание, значение чего-либо, то, что может быть понято» – Павиленис 204: 775) и «жизни» («особая форма существования, характеризуемая целостностью и способностью к самоорганизации» – Алексеев 2009: 112; «способ бытия наделенных внутренней активностью сущностей; понятие… обозначающее интуитивно постигаемую целостность реальности бытия»; «способ существования систем, который предполагает обмен веществ, раздражимость, способность к саморегуляции, росту, размножению и адаптации к условиям среды» – Карако 1998: 241; «специфическая форма организации материи, характеризующаяся единством трех моментов: 1) наследственной программой, записанной в совокупности генов; 2) обменом веществ, специфика которого определяется наследственной программой; 3) самовоспроизведением в соответствии с этой программой» – Корочкин 2001: 29) даже близко не дает значения «смысла жизни» как «наиболее ценного в жизни, выступающего как высшая цель человеческого бытия, которой должны быть подчинены частные цели» (Алексеев 2009: 353), ни как «понятия, раскрывающего самоценное значение человеческой жизни, ее нравственную оправданность» (Стрелец 2001, т. 2: 445), ни как «регулятивного понятия, присущего любой развитой мировоззренческой системе, которое оправдывает и истолковывает свойственные этой системе моральные нормы, показывает, во имя чего необходима предписываемая ими деятельность» (Кон 1983: 324).

Может быть, представление о смысле жизни как о цели, ценности и оправданности индивидуального человеческого бытия как-то еще можно вывести из толкования смысла как «внеположенной сущность феномена, оправдывающей его существование, связывая его с более широким пластом реальности» (Шрейдер 2001, т. 3: 576) и толкования жизни как «основного мотива созерцающего мир мышления» (ФЭС 2000: 158–159).

Обзор языковых словарей (толковых, синонимических, толково-понятийных) свидетельствует о том, что словосочетания «смысл жизни» (Ушаков 2000, т. 4: 314; БТСРЯ 1998: 1220) и «смысл бытия» (Шушков 2008: 213) упоминаются только в иллюстративной части и в них полностью отсутствуют все прочие биноминальные имена, зато здесь в полной мере представлены оба однокомпонентных ряда, формируемые ЛСВ «смысла» и «жизни». Кроме того, здесь присутствуют частеречные производные этих имен.

Слово «смысл», образующее первый член биноминального сочетания «смысл жизни», многозначно: в русской лексикографии фиксируются такие его основные значения, как «внутреннее, логическое содержание слова, речи, явления, постигаемое разумом, значение»; «разумное основание, назначение, цель»; «разум, разумность, способность понимать и рассуждать»; «содержание, сущность, суть, значение чего-нибудь» (см.: ССРЛЯ 1962, т. 13: 1448–1450; СРЯ, т. 4: 160; Ушаков 2000, т. 4: 314; БТСРЯ 1998: 1220; Ожегов-Шведова 1998: 737;), и такие дополнительные, как «польза, толк, прок» (см.: ССРЛЯ 1962, т. 13: 1450; Ефремова 2001, т. 2: 445) и «достаточное основание, разумная причина; резон» (см.: СРЯ, т. 4: 160).

Как можно видеть, в этой словарной статье представлено большинство лексико-семантических вариантов, образующих ряд единиц, способных входить в качестве синонимов в первую часть бинома «смысл жизни»: «смысл», «цель» и «сущность». Здесь нет лексем «ценность» и «оправдание», однако значение первой легко выводится из «цели» (конечной целью может быть только ценность), а значение второй, как будет показано, – из «разумной причины», «достаточного основания» и «пользы/толка».

Еще более многозначно слово «жизнь», образующее второй член биноминального сочетания «смысл жизни»: лексикографические источники в соответствующей словарной статье фиксируют до 13 лексико-семантических вариантов (см.: Ушаков 2000, т. 1: 870): «особая форма движения материи», «состояние всего живого от зарождения до смерти», «полнота проявления физических и духовных сил», «время, период существования кого-либо от рождения до смерти, век», «биография», «уклад, быт», «существование в развитии», «реальная действительность, бытие», «движение, возбуждение, вызываемое деятельностью живых существ», «образ существования», «существование вообще», «совокупность всего сделанного и пережитого человеком», «деятельность общества и человека и ее внутреннее содержание», «самое дорогое для человека, источник радости, счастья», «отдельное живое существо», «существование без нужды и забот» (см.: ССРЛЯ 1955, т. 4: 142–148; СРЯ, т. 1: 484–485; Ушаков 2000, т. 1: 870–871; БТСРЯ 1998: 306; Ожегов 1953: 166; Ожегов-Шведова 1998: 194; Ефремова 2001, т. 1: 462).

Опять же в этой словарной статье представлено большинство лексико-семантических вариантов, образующих ряд единиц, способных входить в качестве синонимов во вторую часть бинома «смысл жизни»: «жизнь», «существование» и «бытие». Здесь нет лексемы «мироздание», однако ее значение вполне синонимично значению бытия как «объективной реальности» (см.: ССРЛЯ, т. 1: 725; СРЯ, т. 1: 130; БТСРЯ 1998: 107). Их основная функция в биноминальном сочетании – кванторизация понятия «смысл жизни»: ограничение области его применения (смысл универсума; смысл жизни вообще, смысл существования человечества; смысл отдельной человеческой жизни), а также спецификация прагмастилистического регистра употребления бинома.

ЛСВ-члены синонимического ряда имен, занимающих первое и второе места в биноминальном словосочетании «смысл жизни», содержат в своем семантическом составе признаки, которые при их «перемножении», с одной стороны, позволяют определить, как уже говорилось, предметную область смысла, с другой же, отправляют к концепциям смысла жизни: представлениям о ее конечной цели и высшей ценности.

По данным русской лексикографии «жизнь», «существование» и «бытие» – синонимы (см.: Евгеньева 2001, т. 1: 340; Шушков 2008: 213) и толкуются друг через друга («жизнь – бытие» – БТСРЯ 1998: 306; «жизнь – [физиологическое] существование» – Ожегов-Шведова 1992: 194; ССРЛЯ, т. 4: 142; «бытие – жизнь, существование» – Ожегов-Шведова 1992: 66; БТСРЯ 1998: 107; «существование – жизнь, бытие» – БТСРЯ 1998: 1294; Ожегов-Шведова 1992: 782). В то же самое время при «перемножении» со смыслом актуализируются, очевидно, такие ЛСВ жизни, как 1) «состояние всего живого от зарождения до смерти» (ССРЛЯ, т. 4: 142), «физиологическое состояние человека, животного, растения от зарождения до смерти» (СРЯ, т. 1: 484; БТСРЯ 1998: 306); 2) «существование в развитии, в движении» (ССРЛЯ, т. 4: 142), «существование вообще, бытие в движении и развитии» (Ушаков 2000, т. 1: 870); 3) «деятельность общества и человека в тех или иных ее проявлениях» (Ожегов 1953: 166; Ефремова 2001, т. 1: 462); 4) «действительность» (ССРЛЯ, т. 4: 142), «окружающая нас реальная действительность; бытие» (СРЯ, т. 1: 148; БТСРЯ 1998: 306), «реальная действительность во всей совокупности ее проявлений» (Ушаков 2000, т. 1: 870; Ефремова 2001, т. 1: 462), 5) «совокупность всего сделанного и пережитого человеком» (Ушаков 2000, т. 1: 870; Ефремова 2001, т. 1: 462).

Синонимы «жизнь», «существование» и «бытие» различаются как своею частотностью употребления, так и стилевым регистром: если «жизнь» – основное слово для обозначения соответствующего понятия, то слово «существование» употребляется значительно реже, а «бытие» употребляется в книжной и традиционно-поэтической речи с приподнятым или торжественным оттенком (см.: Евгеньева 2001, т. 1: 340). Кроме того, «существование» отличается от «бытия» по признаку наличия/отсутствия собственной активности: если «существованием называется чье-либо пребывание в состоянии активной жизнедеятельности» (Шушков 2008: 213), то «бытие» – это, скорее, «то, что существует в реальности, материя, природа» (Шушков 2008: 213), где признак самодвижения необязателен.

«Смысл существования» и «смысл бытия» отправляют к смыслу индивидуальной жизни лишь при наличии конкретизаторов: соответствующих указательных и притяжательных местоимений, создающих контекст определенной референции, и таких определений, как «отдельный», «единичный», и опять же «индивидуальный» – «смысл моего существования/бытия», «смысл отдельного, единичного существования/бытия». При отсутствии конкретизирующего контекста «существование» здесь отправляет к «существованию вообще, бытию в движении и развитии», а «бытие» – к «реальной действительности во всей совокупности ее проявлений», куда отправляет и «мироздание».

Совершенно определенно в создании понятия «смысл жизни человека» участвуют такие ЛСВ, как «совокупность всего сделанного и пережитого человеком» и «деятельность общества и человека во всей совокупности ее проявлений».

Что касается левой части биноминального сочетания «смысл жизни», то наиболее частотный здесь синоним смысла – «цель» – регулярно встречается в составе словарных толкований смысла (см.: ССРЛЯ, т. 13: 1449; СРЯ, т. 4: 160; Ушаков 2000, т. 4: 313; БТСРЯ 1998: 1220; Ожегов 1953: 680; Ефремова 2001, т. 2: 643) и свидетельствует об актуализации в значении смысла жизни таких семантических признаков цели, как 1) «то, к чему стремятся, чего хотят достичь/достигнуть» (ССРЛЯ, т. 13: 1449; СРЯ, т. 4: 160), «то, к чему стремятся, что намечено достигнуть, предел, намерение, которое должно осуществить» (Ушаков 2000, т. 4: 313) и 2) «назначение, смысл чего-либо предпринятого» (ССРЛЯ, т. 13: 1449), «заранее намеченное задание, замысел» (СРЯ, т. 4: 160).

Можно полагать, что толкование смысла жизни через ее цель лучше всего согласуется с представлениями о нем как о чем-то выходящим за пределы исключительно биологического существования человека, о его духовной сущности. Кроме того, цель по определению связана с деятельностью разума, с «разумным основанием» (ССРЛЯ, т. 13: 1449; СРЯ, т. 4: 160), лежащем в основе любого целеполагания, что позволяет понимать смысл жизни как некое предназначение человека, человечества либо жизни вообще («заранее намеченное задание, замысел»).

Лексемы «суть» и «сущность», синонимизируемые со смыслом в биноминальном словосочетании «смысл жизни», также встречаются в составе словарных толкований смысла (см.: Ожегов-Шведова 1998: 737; Евгеньева 2001, т. 2: 445). Через них в значении смысла жизни актуализируются такие семантические признаки, как гносеологическая, познавательная ценность («самое главное в чем-либо» – ССРЛЯ, т. 14: 1254, 1255; СРЯ, т. 4: 310, 314; «внутренняя основа предметов, определяющая их глубинные связи и отношения, которые обнаруживаются и познаются в явлениях» – БТСРЯ 1998: 1294; «внутреннее содержание, свойства кого-, чего-нибудь, открываемые, познаваемые в явлениях – Ушаков 2000, т. 4: 606). Можно предполагать, что синонимизация смысла через суть/сущность в этом биноме связана с представлениями об «объективном» смысле жизни, который задается некой первоосновой и первопричиной отдельного бытия, познав которую, можно должным образом спланировать свою жизнь.

Хотя лексема «оправдание» в словарных толкованиях смысла отсутствует, ее способность к синонимизации со смыслом в биноминальном сочетании «смысл жизни», очевидно, объясняется через связь с такими ЛСВ смысла, как «польза, толк, прок» (см.: ССРЛЯ, т. 13: 1450; Ефремова 2001, т. 2: 445). Если оправдание – «обоснование целесообразности, закономерности, справедливости чего-либо» (БТСРЯ 1998: 719), производное от глагола «оправдывать» как «подтверждать на деле правильность, истинность, основательность чего-либо» (Ефремова 2001, т. 1: 1136), то обоснованием осмысленности жизни будет уверенность в том, что она проходит (или прошла) «не зря», т. е. с пользой как «положительным результатом, благоприятными последствиями для кого-либо» (ССРЛЯ, т. 10: 1138), не напрасно, с толком и проком для тех, которые останутся жить, что придает ей объективную ценность.

Бесцельность, бесполезность, «зряшность», «пустяшность», бестолковость, непутевость бытия только подчеркивают тот факт, что оправданность жизни состоит в ее направленности на благо: «Ему вдpуг стало стыдно за свою бесполезную жизнь пеpед существом, смыслом жизни котоpого было сохpанение никому ненужных каменных истуканов» (Семенов); «Мне приснилось рязанское небо / И моя непутевая жизнь» (Есенин).

Таким образом, как представляется, можно констатировать, что в ходе эволюции лингвоконцептологии и расширения ее предметной области «расширилось» и «удвоилось» имя концепта: с одной стороны, в качестве имени концепта для расподобления и «разведения» близкородственных концептов, не имеющих в системе языка своего однословного обозначения, – «деления смыслов» – стали использоваться биноминальные словосочетания, с другой же, биномы стали использоваться для обозначения результата «перемножения смыслов» в том случае, когда лингвокультурный концепт представляет собой новообразование, полученное путем слияния семантического содержания нескольких смысловых единиц.

Семантическая результирующая объединения в одно словосочетание нескольких полнозначных имен, образующих многочленное имя концепта, в терминах абстрактной алгебры может быть представлена в виде модели операций с матрицами; в логических же терминах семантика многочленного имени концепта выглядит как результат ограничения объема понятия, к которому отправляет синтаксически ведущее имя, при соответствующем расширении его содержания согласно закону обратного соотношения.

Сопоставление представлений о смысле жизни в специализированных терминологических и в толковых словарях еще раз подтверждает мысль Владимира Соловьева о том, что философия только перерабатывает те понятия, которые находит в обыкновенном сознании: в общей лексикографии зафиксированы в том или ином виде все основные философско-религиозные концепции смысла жизни. «Моральность» оправданности жизни, включаемая в толкование смысла жизни в этике, выглядит, скорее, как плеоназм, поскольку юридического оправдания (если не принимать во внимание «Страшный суд») жизнь не имеет.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Как представляется, наблюдения над эволюцией и современным состоянием российской лингвоконцептологии дают основания для следующих заключений.

Лингвоконцептология, как и лингвокультурология, представляет собой чисто автохтонное, российское образование, циркулирующее исключительно в русскоязычном научном пространстве. Основной эвристической единицей лингвокультурологии является концепт (по умолчанию лингвокультурный), нашедший свое самое общее определение: это сложное (многомерное и многопризнаковое) ментальное образование (смысл), отмеченное культурной спецификой и имеющее имя (выражение в языке). Определены также основные функциональные предназначения лингвокультурных концептов: они представляют собой конституирующие единицы этнического менталитета и организующее начало дискурса.

Лингвоконцептология на сегодняшний день вполне состоявшееся научное направление, о чем свидетельствует помимо наличия устоявшегося категориального аппарата и наработанных методологических алгоритмов исследования целый ряд косвенных признаков: появление учебных курсов и пособий, выход в лексикографическую практику – появление словарей концептов, осмысление в терминах лингвоконцептологии практики перевода и выход в лингводидактику.

Сложные и многомерные семантические образования, лингвокультурные концепты в принципе не поддаются типологизации на основе какого-либо единого классификационного признака. Следствием многомерности ЛК-концептов как качественного разнообразия их содержания является выделение в их семантике отдельных составляющих, получающих в зависимости от используемой эвристической модели названия компонентов, слоев, страт, секторов и пр.

К середине «нулевых» в триумфальном шествии лингвоконцептологии наметились определенные кризисные проявления, однако в дальнейшем, сменив вектор развития с экстенсивного, горизонтального на вертикальный, интенсивный, она обрела «второе дыхание». При движении «вверх» предметная область лингвоконцептологии изменилась за счет заполнения «гиатуса» между конкретными лингвоконцептами и национальной концептосферой за счет выделения укрупненных единиц, в границах которых можно было бы изучать как сами концепты, так и их семантические противочлены; движение «вниз» привело к углубленному исследованию отдельных особо значимых для лингвокультуры концептов уже на уровне докторских диссертаций, а также к выделению новых типов и разновидностей концептов. Продолжилось дробление и дифференциация основных составляющих ЛК-концепта и объектом изучения стали части частей концепта.

Выход из предкризисного состояния и изменение вектора развития, однако, не избавили лингвоконцептологию от определенных внутренних противоречий и даже парадоксов, вытекающих, главным образом, из принятых принципов деления ЛК-концепта на качественно отличные друг от друга составляющие.

Длительность жизненного цикла лингвоконцептологии объясняется, с одной стороны, продолжающейся востребованностью ее базового термина и, с другой – присутствием в лингвоконцептологических исследованиях «сверхзадачи»: выявления и верификации данных о структуре и наполнении этнического менталитета.

Понятие «смысл жизни» используется как термин в текстах психологии (общей и социальной) и философии («светской» и религиозной), однако если в первой содержательное определение смысла жизни выносится за рамки исследовательских интересов и сам он рассматривается как один из факторов влияния на жизнедеятельность и сознание личности, то для второй определение содержания этого смысла составляет ключевую мировоззренческую проблему.

В языковом аспекте смысл жизни представляет собой сложное ментальное образование, полученное перемножением лексико-семантических матриц «смысл» и «жизнь», в состав которого входят концепты-антиподы и концепты-спутники, что позволяет рассматривать смысл жизни как лингвокультурную идею.

Поскольку стандартная процедура выделения в семантике концепта «смысл жизни» дефиниционных и прочих семантических признаков оказывается неприменимой, для его концептуального исследования приходится обращаться к анализу семантического состава единиц синонимического ряда, через которые он передается в языке. Тогда «имена» смысла в выражении «смысл жизни» располагаются в ряд по признаку возрастания степени зависимости этого смысла от свободной воли (выбора) субъекта. За пределами «синонимической классификации» остается концепция «объективного смысла жизни» и нигилистические представления о нем, связанные с пессимистическими взглядами на мир.

Проблема смысла жизни напрямую связана с решением «основного вопроса философии», которое проецируется на смысл жизни в форме определения местонахождения источника смысла – в самой жизни или за ее пределами. Чтобы из формулы «смысл жизни» не исчез смысл как внеположенная сущность феномена, приходится прибегать к рассечению жизни на две части, из которых одна служит средством достижения целей, содержащихся в другой: противопоставлению жизни индивидуальной жизни родовой, противопоставлению жизни индивидуальной и «всей жизни», противопоставлению жизни земной, «телесной» и жизни небесной, духовной.

Идея смысла жизни – сложное ментальное образование, включающее достаточно разнородные семантические компоненты, которые раскрываются как «факторы смысла жизни» – источники смысла жизни (познание, удовольствие, нравственное совершенство, осуществление своего предназначения, осознание собственной значимости, творчество, семья и пр.), его условия (абсурд, вера в личное бессмертие, смертность, свобода, любовь, страдание) и результат его обретения – счастье.

Ответ на вопрос о смысле жизни крайне противоречив и решение проблемы смысла жизни выглядит как сплетение апорий и антиномий. Апории представлены главным образом в психологическом дискурсе и заключаются в противоречивой оценке обязательности понимания смысла собственной жизни для нормального функционирования психики человека и формы представления этого смысла в психике. Антиномии смысла жизни в какой-то мере представляются продолжением «антиномий чистого разума»: одинаково доказательно можно утверждать, что у жизни смысл есть, и что у жизни смысла нет; что смысл жизни объективен и что он субъективен; что он находится в самой жизни и что он находится за ее пределами; что смысл извлекается сознанием из окружающего мира и что он им туда вносится.

Наблюдения над вербализацией идеи смысла жизни в афористике свидетельствуют, прежде всего, о принципиальном совпадении ее семантического наполнения с аналогичным наполнением в научном дискурсе, за исключением, может быть, того, что в афористике присутствуют еще и элементы карнавализации этой идеи. Корпус смысложизненых афористических высказываний довольно объемен и формируется из нескольких семантических блоков, ведущим из которых выступает каритативно-альтруистический – любви к ближнему и заботе о нем, за которым следует блок деятельностный: чтобы обрести смысл жизни, нужно чем-то заниматься и поменьше думать о себе.

Представление идеи смысла жизни в афористике антиномично: из корпуса афористических высказываний можно понять, что у жизни смысл есть, и что у жизни смысла нет; что этот смысл объективен и что он субъективен; что он находится в самой жизни и что он находится за ее пределами; что смысл жизни извлекается сознанием из окружающего мира и что он им туда вносится.

По данным неинституционального русского дискурса смысл жизни представляет собой лингвокультурную идею – семантическое образование синтезирующего, гиперонимического типа, включающее в себя помимо базового, центрального элемента – одноименного концепта также «антиподы» и «спутники» последнего.

При отсутствии удовлетворительного дискурсивного определения смысла жизни он толкуется главным образом через свои синонимы «цель», «ценность», «сущность/суть», «основание», «оправдание» и пр., из которых самым частотным и регулярным выступает «цель жизни».

Представления обыденного сознания о смысле жизни относительно легко поддаются кванторизации, когда выделяются смысл бытия/мироздания, смысл жизни вообще, смысл человеческой жизни вообще, смысл жизни определенной социальной общности и смысл индивидуальной человеческой жизни.

«Конечная цель» личного бытия предстает сознанию субъекта в виде конкретных «факторов» смысла жизни: идеальных объектов, заполняющих место главной жизненной цели, присутствие которых создает у человека представление об осмысленности его существования в этом мире. Большая часть этих факторов распределяется по нескольким объемным семантическим объединениям – концептуальным блокам.

Блоковые группировки смысложизненных факторов по частотности появления включенных в них единиц располагаются между каритативно-альтруистическим блоком, ориентированным на цели, выходящие за пределы личного, индивидуального и эгоистического бытия, и потребностным, образованным «полуфабрикатами» смысла жизни: целями, задаваемыми биологическими, инстинктивными потребностями: есть, согреваться, совокупляться – выживать.

«Формула» смысла жизни в полном соответствии со своей этимологией предстает «литейной формой», в которую можно залить любое семантическое содержание: смысл жизни составляют те цели, стремление к которым дает человеку основания думать, что он пришел в этот мир не зря.

Идея смысла жизни – абстракция высшего порядка, и как таковая нуждается в «материальной опоре» для своего представления сознанию. Самым эффективным средством ее «материализации» является метафора: уподобление тем или иным воспринимаемым органами чувств объектам.

Перцептивно-образные характеристики смысла жизни, наглядно отражающие ситуации и условия его обретения и потери, представляют собой, очевидно, элементы эталонного стереотипа национального сознания. В первую очередь поиски и обретение смысла жизни в обыденном сознании связываются с возрастом – с образом «юноши, обдумывающего житье», либо с образом человека зрелого или даже пожилого, подводящего промежуточные или окончательные итоги прожитой жизни. При отсутствии «положительных» прецедентных имен «смыслоискателей» в русской литературе присутствуют имена героев, связанные с образами искателей смысла жизни через отрицание: это имена так называемых «лишних людей» – искателей смысла жизни-неудачников, этот смысл пытавшихся, но так и не сумевших найти.

Исследование представлений о смысле жизни в ответах респондентов еще раз свидетельствует о рефлексивном характере этой категории и показывает, что в этих ответах содержатся в «эмбриональном виде» практически все соответствующие психологические и философские теории.

Смысл жизни здесь, как и в прочих дискурсивных образованиях, категориально передается через свои синонимы, из которых ведущим является «цель»; респонденты вполне четко различают кванторные разновидности смысла жизни, отождествляя, однако, его преимущественно со смыслом жизни конкретной личности – смыслом отдельного бытия. В подавляющем большинстве случаев за смыслом жизни признается статус положительной ценности и жизнеутверждающая функция; в ответах отдается явное предпочтение субъективной теории смысла жизни как мыслительного образования, порождаемого психикой человека. Большая часть респондентов – оптимисты, полагающие, что смысл жизни существует и его можно и нужно найти, меньшая – пессимисты, отрицающие осмысленный характер бытия человека.

Результаты факторизации смысложизненных целей в ответах респондентов свидетельствуют в значительной части о невыбранности ими на данный момент долгосрочного жизненного смысла. Суммирование «внутрижизненных» и «внежизненных» факторов в этих ответах говорит об общей неопределенности предпочтений локуса смысла жизни, в то время как в афористике приоритет отдается целям, реализация которых выходит за пределы индивидуального бытия человека.

Результаты гендерного сопоставления смысложизненных факторов вполне согласуются с общими жизненными установками юношей и девушек, зафиксированными в психологии.

Наблюдения над вербализацией идеи смысла жизни в двух полярно противоположных по жанру и мировоззренческой направленности типах текста – русской волшебной сказке и религиозно-философской прозе Л. Н. Толстого – показывают, что проблема источника осмысленности человеческого бытия в них решается совершенно разными способами. Если в русском фольклоре источник смысла жизни находится в самой жизни и, тем самым, понятие смысла жизни утрачивает свою качественную определенность, а факторы смысла жизни совпадают с факторами счастья, то в религиозно-философской прозе смысл жизни выносится за пределы последней, его фактором-причиной выступает стремление к моральному совершенству, а фактором-условием – вера в бессмертие души.

Наблюдения над концептуализацией идеи смысла жизни в прозе Андрея Платонова свидетельствуют в первую очередь о том, что философская категория смысла общего и отдельного существования воплощается здесь метафорически-образно, как в художественном произведении. Андрей Платонов – очень русский писатель, и его представления о счастье и смысле жизни, прежде всего, русские: личное счастье как результат обретения человеком смысла жизни неотделимо от счастья всеобщего, а сам смысл жизни создается целями, выходящими за пределы индивидуального и корыстного бытия, и его ведущим «фактором» является любовь к ближнему.

Специфическими, индивидуально-авторскими чертами платоновской прозы выступают «конгломератность», неразделимость смысла жизни, счастья и истины, а также представления об «отраженном» смысле жизни, создаваемом «чужой любовью».

Можно констатировать, что в ходе эволюции лингвоконцептологии и расширения ее предметной области «расширилось» и «удвоилось» имя концепта: с одной стороны, в качестве имени концепта для расподобления и «разведения» близкородственных концептов, не имеющих в системе языка своего однословного обозначения, – «деления смыслов» – стали использоваться биноминальные словосочетания, с другой же, биномы стали использоваться для обозначения результата «перемножения смыслов» в том случае, когда лингвокультурный концепт представляет собой новообразование, полученное путем слияния семантического содержания нескольких смысловых единиц.

Семантическая результирующая объединения в одно словосочетание нескольких полнозначных имен, образующих многочленное имя концепта, в терминах абстрактной алгебры может быть представлена в виде модели операций с матрицами; в логических же терминах семантика многочленного имени концепта выглядит как результат ограничения объема понятия, к которому отправляет синтаксически ведущее имя, при соответствующем расширении его содержания согласно закону обратного соотношения.

Сопоставление представлений о смысле жизни в специализированных терминологических и в толковых словарях еще раз подтверждает мысль Владимира Соловьева о том, что философия не создает новых понятий, а только перерабатывает те, которые находит в обыкновенном сознании: в общей лексикографии зафиксированы в том или ином виде все основные философско-религиозные концепции смысла жизни. «Моральность» оправданности жизни, включаемая в толкование смысла жизни в этике, выглядит, скорее, как плеоназм, поскольку юридического оправдания (если не принимать во внимание «Страшный суд») жизнь не имеет.

Результаты наблюдения над представлениями о смысле жизни в русской лингвокультуре, как минимум, последних полутора столетий свидетельствуют о том, что созерцательность, склонность к размышлениям о начальных и конечных причинах бытия и его разумных основаниях столь же присущи национальному менталитету россиян, как любовь к родине и жажда справедливости.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

Схожі:

Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconМонография Волгоград «Парадигма» 2010
Специфичность универсального: идея справедливости в лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2010. – 299 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconЛингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности Коллективная монография Волгоград «Парадигма»
Лингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности: коллективная монография / под ред. О. А. Дмитриевой. Волгоград: Парадигма,...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев
Воркачев С. Г. Оценка и ценность в языке: Избранные работы по испанистике: монография. Волгоград: Парадигма, 2006. 186 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи Сборник научных трудов Волгоград «Парадигма»
Аксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи: Сб науч тр. / Под ред. В. И. Карасика. Волгоград: Парадигма, 2005. – 310 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре Монография
Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2009. – 190 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconМонография Волгоград «Парадигма»
Макаров 1990; Попов 2005 и пр.), но и в работах по национализмоведению и исторической энтологии (см.: Андерсон 2001, Вердери 2002,...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconВ. И. Карасик Языковые ключи Волгоград «Парадигма»
Адресуется филологам и широкому кругу исследователей, разрабатывающих основы интегральной науки о человеке
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАнтология концептов том 1 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАнтология концептов том 2 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Воркачев С. Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье» (русско-английские параллели): Монография....
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи