Монография Волгоград «Парадигма» 2011 icon

Монография Волгоград «Парадигма» 2011




НазваМонография Волгоград «Парадигма» 2011
Сторінка8/12
Дата22.05.2013
Розмір2.85 Mb.
ТипМонография
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
Глава 6


^ ЖИЗНЬ ДО ЕЕ СМЫСЛА И СМЫСЛ ПОСЛЕ ЖИЗНИ


Как свидетельствует опыт многовековых философских изысканий, доказать существование универсального смысла отдельного и общего существования как некой конечной цели, к которой должен стремиться каждый человек и человечество в целом, так же невозможно, как доказать существование Бога, и, видимо, прав Андрей Платонов, когда утверждает, что «никто не в силах сформулировать твердый и вечный смысл жизни». В то же самое время совершенно очевидно, что смысл как некий ориентационный фактор, определяющий общую направленность жизненного развития человека (см.: Леонтьев 2003: 250), сознательно или неосознанно присутствует в жизни практически любого психически нормального индивида.

На практике эта проблема в самом общем виде решается двумя путями. Прежде всего, за счет сведения смысла жизни к какой-либо, пусть даже и крайне важной для человека, конкретной жизненной цели и тогда в «формуле» смысла жизни смысл утрачивает свою качественную определенность «внеположенной сущности феномена, оправдывающей его существование» (Шрейдер 2001: 576), а его «локус» помещается в пределы самой жизни – как говорил еще Иоганн Лафатер, отождествляя жизнь и ее смысл: «Смысл жизни заключается в самой жизни». Затем, если существования конечного смысла всякой жизни рационально доказать невозможно, то никто и ничто не мешает человеку в существование этого смысла просто верить, и тогда в «формуле» смысла жизни качественная определенность смысла сохраняется, но при этом жизнь приходится рассекать на две части, из которых одна часть служит средством достижения какой-либо цели, находящейся в другой части, вынося тем самым «локус» смысла за пределы самой жизни (см.: Воркачев 2010а: 167). По первому пути, естественно, чаще всего идут носители обыденного сознания зрелого и наиболее дееспособного возраста, для которых смысл жизни образуют вполне конкретные и актуальные цели: забота о детях, карьерный рост, материальное благосостояние и пр. – о смысле жизни они, как правило, говоря языком современных молодых респондентов, «не заморачиваются». По второму пути идут люди верующие и носители философско-религиозного сознания, видящие смысл жизни в нравственном совершенствовании и в достижении христианских идеалов. В генезисе, как уже говорилось, идея смысла жизни пришла на смену идее личного бессмертия, представления о котором сформировались, очевидно, в лоне монотеистического, в частности, христианского мировоззрения. Можно с определенной долей уверенности предполагать, что до веры в Бога единого, во времена язычества и многобожия люди не задумывались о моральном совершенствовании и спасении души для жизни вечной, а жили исключительно интересами жизни земной и преходящей в постоянной борьбе за выживание.

Идея смысла жизни – духовный продукт Нового времени, в русской философской мысли сам термин «смысл жизни» впервые появился, как уже говорилось, в дневниках Л. Н. Толстого и активно употреблялся им в рукописи «Исповедь», написанной в 1882 году и не опубликованной при жизни автора, а затем уже использовался в работах русских религиозных философов начала 20-го века (см.: Бердяев 2006; Ильин 1994: 255–501; Тареев 1996: 123–242; Трубецкой 1995: 7–296; Франк 1994: 491–583; и др.).

Русская волшебная сказка и религиозно-философская проза Л. Н. Толстого – полярные по своим речежанровым и мировоззренческим характеристикам явления, различия между которыми в какой-то мере сопоставимы с различиями бытового и «бытийного» дискурсов (см.: Карасик 2004: 232). Если волшебная сказка представляет собой в каком-то смысле фольклорную «сбычу мечт» русского простолюдина, ее сюжеты пришли из незапамятных дохристианских времен язычества, а ее протагонисты являются носителями «обыденного прасознания» русского этноса, то «Исповедь» (1882) и «Круг чтения» (1903–1908) Льва Толстого – это вполне персонализированные этико-религиозные тексты, в которых автор мучительно ищет постоянно ускользающий смысл общего и отдельного бытия.

Как представляется, в волшебных сказках отражен более древний пласт этнического сознания, чем даже в пословичном фонде русского языка, поскольку в последнем, хоть и в зачаточной степени, но все-таки присутствуют определенные рефлексы религиозного мировоззрения, полностью отсутствующие в сказках: «Смерть по грехам страшна»; «Не бойся смерти, бойся грехов!»; «Злому – смерть, а доброму – воскресение»; «Каково житье, таково и на том свете бытье» (см.: Даль 1996, т. 1: 404–420).

Образ русского человека, отраженный в волшебных сказках, конечно, не столь двусмысленен, каким он предстает Вячеславу Пьецуху по данным паремического фонда, где мы – народ аморальный, поскольку у нас не сложилась общенациональная незыблемая мораль и воровать зазорно, но можно; нас потчуют жмыхом и снимают последнюю рубашку, а мы улыбаемся своим мыслям и мечтаем про Китеж-град и пр. (см.: Пьецух 2006: 24, 38).

В образе положительного героя русских волшебных сказок (см.: Русские народные сказки 2002) сливаются основные архетипические черты характера русского человека. Это, прежде всего, доброта, милосердие и даже жалостливость – ведь «добро сильнее хитрости, добро и тварь помнит» («Иван Бесталанный и Елена Прекрасная»): он не пройдет мимо нищего старика, не дав ему милостыни («Сказка о Василисе-золотой косе, непокрытой красе, и об Иване Горохе») или не поделившись с ним последним – «с добрым словом и черная корка сдобой пахнет» («Летучий корабль»), перед смертью отписывает «много казны на нищую братию, на вдов, на сирот» («Садко»), прощает врагов («Медное, золотое и серебряное царства», «Сестрица Аленушки и братец Иванушка») и даже выпускает на волю черта («Елена Премудрая»). Он жалеет все живое: лисицу освобождает из капкана («Кузьма Скоробогатый»), не трогает птенца и пчелиный мед («Марья Моревна»), пускает щуку в воду – «мне-то плохо, а ей того хуже», заставляет коршуна отпустить пойманного воробья («Иван Бесталанный и Елена Прекрасная»), внимая мольбам, не убивает медведя, селезня и зайца («Царевна-лягушка»), укрывает собственным кафтаном замерзших птенцов («Сказка о молодильных яблоках и живой воде»), выкупает у мучителя щенка, кошку и даже змею («Волшебное кольцо»).

Герой русских сказок не отказывается ни от какого труда и «за правду грудью стоит» («Волшебный конь»). Он умен, и там, где не может взять силой, побеждает хитростью: выменивает у разбойника на гусли-самогуды волшебную дубинку, которая потом разбойника же по приказу героя сказки забивает до смерти и он остается и с гуслями, и с дубинкой («Мудрая жена»); заставляет великанов собирать мелкий песок, а сам в это время забирает и уносит волшебные клюку и помело, которые те никак не могли поделить («Волшебный конь»). Он любит свою родину и не променяет ее ни на какие заморские края: «Хорошо у вас на море-океане, на острове Буяне, а на Руси-матушке во сто крат лучше» («Семь Симеонов»). К судьбе он относится стоически – берет замуж лягушку, поскольку у него «судьба такая» («Царевна-лягушка»).

В то же самое время, хотя герой русских сказок и не отказывается от любого труда и готов совершить все возможные подвиги, его мечты и сокровенные желания реализуются, главным образом, с помощью волшебных средств и чудесных помощников: чудесного бочонка-исполнителя желаний и меча-саморуба («Царевна-змея»), волшебной куколки («Василиса прекрасная»), волшебного кольца («Волшебное кольцо»), скатерти-самобранки да козы-золотодойки («Двое из сумы»), коровушки («Хаврошечка»), конька («Уточка – золотые перышки и свинка – золотая щетинка»), щуки («По щучьему велению»), рыбки («Золотой башмачок», «Золотая рыбка»), невидимого свата-Наума («Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что»). Самым мудрым в этих сказках зачастую оказывается дурак и лентяй, не слезающий с печи, и он же – самым счастливым («По щучьему велению»).

Герой русских сказок засыпает «богатырским» и «непробудным сном» в самые ответственные моменты своей жизни («Марья-краса – долгая коса»), беспечен – не внимает предупреждениям: трогает и клетку жар-птицы, и уздечку коня златогривого («Иван-царевич и серый волк»), входит в терем к девице Синеглазке («Сказка о молодильных яблоках и живой воде»), подбирает перо жар-птицы («Жар-птица и Василиса-царевна»), пьет из козлиного копытца («Сестрица Аленушка и братец Иванушка»). Он склонен полагаться на авось: «Авось не пропаду!» – твердит Иван Горох, отправляясь на поиски пропавших братьев, авось змей не проглотит – подавится («Сказка о Василисе-золотой косе, непокрытой красе, и об Иване Горохе», «Два Ивана – солдатских сына»). При случае «по заданию руководства» может украсть молодильные яблоки и живую воду («Сказка о молодильных яблоках и живой воде»).

Как можно видеть, в числе положительных и отрицательных свойств характера героя русских волшебных сказок совершенно определенно нет одного: склонности к размышлениям о конечной цели и смысле собственной жизни. Этот герой абсолютно не отягощен рефлексией – у него, безусловно, есть жизненные цели, к достижению которых он стремится, но по большому счету в его жизни нет смысла, выходящего за пределы этих целей. Для него смысл жизни, очевидно, заключается в благополучном совершении нормального жизненного цикла: родиться, вырасти, создать собственную семью, родить и вырастить наследников и на этом завершить свое сугубо земное существование.

Если смысл жизни как главная и конечная цель, к которой стремится человек, не выходит за пределы его наличного бытия, то факторы смысла жизни как причины, дающие человеку основания думать, что его жизнь наполнена смыслом, в принципе совпадают с «факторами счастья» (Татаркевич 1981: 142–157) – причинами, заставляющими его думать, что жизнь удалась и протекает так, как и должна, по его мнению, протекать.

В волшебных сказках эти факторы, как правило, перечисляются в концовочных формулах, из которых практически повсеместной является присказка «жить-поживать» («жить да поживать», «жить да быть»): «Попили они, поели, и стал Садко жить-поживать в Новгороде со своей молодой женой» («Садко»); «Взял он ее замуж, и стали они жить-поживать да добра наживать» («Золотой башмачок»); «Стали жить да поживать, гулять да пировать» («Иван-коровий сын»); «И с тех пор они стали жить да быть, да и теперь живут» («Петушок-золотой гребешок»); «И стали все они счастливо жить да быть» («Ночные пляски»).

В лексикографии это выражение толкуется как «существовать спокойно, благополучно, хорошо» (ССРЛЯ 1955, т. 4: 171) или как «жить понемногу, вести жизнь» (Ушаков 2000, т. 1: 876). По сути, здесь вполне последовательно представлена наиболее распространенная концепция счастья – эпикурейская, согласно которой счастье – это, прежде всего, отсутствие несчастья (см.: Воркачев 2004: 75), что подтверждается контекстной расшифровкой этого выражения: жить-поживать – горя/беды/лиха не знать («А Иван-царевич женился на Елене Прекрасной, и стали они жить-поживать да горя не знать» – «Иван-царевич и серый волк»; «Прогнал Иван-крестьянский сын царя с царицей да с царевной и с тех пор живет-поживает, беды никакой не знает» – «Волшебные ягоды»; «И стала она в добре поживать, лиха не знать» – «Хаврошечка»).

Чуть ли не решающим фактором успешности и осмысленности жизни в сказках выступает создание семьи – удачная женитьба или замужество: «Воротится сынок, а через год-другой поправим хозяйство, приглядим хорошую невесту, женим его и заживем не хуже людей» («Хитрая наука»); «Женился он на Василисе-царевне и жил с нею долгие лета в любви и согласии» («Жар-птица и Василиса-царевна»); «Взял он ее замуж, и стали они жить-поживать да добра наживать» («Золотой башмачок»); «Старик выдал свою дочь замуж за хорошего жениха, и стали они жить-поживать да добра наживать» («Дочь и падчерица»).

Счастливая и осмысленная жизнь в русских волшебных сказках немыслима без детей – гарантии продолжения рода («Дожили они с Марьей-царевной до глубокой старости и много детей народили» – «Хитрая наука»), вот почему отсутствие потомства здесь рассматривается как несчастье: «В некотором царстве жил царь с царицей, и не было у них детей. Сколько ни горевали, сколько знахарей ни звали – нет и нет у них детей» («Иван-коровий сын»); «Жили-были старик со старухой, худо жили. Век прожили, а детей не нажили» («Терешечка»).

В числе факторов осмысленности и успешности жизни здесь оказываются также материальное благополучие – наживание добра («Кузьма Скоробогатый стал жить-поживать с женой-царевной в палатах белокаменных» – «Кузьма Скоробогатый»; «И стали они жить-поживать да добра наживать» – «Дочь и падчерица»; «А Иван-царевич взял Марью-царевну, и стали они жить-поживать, добра наживать» – «Царь-медведь»), жизнь на родной земле («Погостили они, попировали и поехали к себе домой. И стали жить-поживать, добра наживать и медок попивать» – «Марья Моревна»; «Попили они, поели, и стал Садко жить-поживать в Новгороде со своей молодой женой» – «Садко»; «Воротились Иван-царевич с Василисой премудрой домой и жили долго и счастливо до глубокой старости» – «Царевна-лягушка»; «Вернулись они в свое царство, и стали там жить-поживать и добра наживать» – «Ведьма и Солнцева сестра»), молодость («Живет-поживает, тешится с молодой женой» – «Пойди туда – не знаю куда»; «Стали молодью жить-поживать да добра наживать» – «Два Ивана – солдатских сына»), долгожительство («Дожили они с Марьей-царевной до глубокой старости и много детей народили» – «Хитрая наука»; «А падчерица скоро замуж пошла. И жила долго и счастливо» – «Морозко»; «Воротились Иван-царевич с Василисой премудрой домой и жили долго и счастливо до глубокой старости» – «Царевна-лягушка»), удовольствие («Стали жить да поживать, гулять да пировать» – «Иван-коровий сын»; «И стали жить-поживать, добра наживать и медок попивать» – «Марья Моревна»), социальное положение («Царя схоронили, а на его место выбрали стрельца-молодца. Женился он на Василисе-царевне и жил с нею долгие лета в любви и согласии» – «Жар-птица и Василиса-царевна»; «А Иван-царевич взял Марью-царевну, и стали они жить-поживать, добра наживать» – «Царь-медведь»).

Сопоставление представлений о счастливой и осмысленной жизни в русских волшебных сказках с подобными представлениями в ответах современных респондентов (см.: Воркачев 2004: 102–114, 197, 208) свидетельствует о частичном совпадении факторов: везде лидирующей является эпикурейская позиция «счастье – отсутствие несчастья», везде присутствуют семья, дети, материальное благополучие, удовольствие, социальная успешность. Тем не менее, в представлениях респондентов присутствуют факторы, сформировавшиеся, очевидно, в последующие периоды русской истории и культуры, образующие специфику «русского счастья», которые полностью отсутствуют в фольклорных текстах. Это, прежде всего, представления о счастье «пассионарном», беспокойном и трудном, предваряемом страданием, которое нужно заслужить в борьбе (см.: Воркачев 2007б: 30–31). Нет здесь, естественно, и представлений об ощущении счастья, вызванного мыслью о наличии в жизни человека «запредельного» смысла жизни.

В русских волшебных сказках напрочь отсутствует идея личного, метафизического бессмертия и вечной жизни души, фундаментальная для религиозной философии. Очевидно, их герой вполне удовлетворяется мыслью о том, что «его временная жизнь есть насущная частица жизни вечной, неотъемлемое передаточное звено» (Пьецух 2006: 9). Здесь бессмертна (да и то условно – не умирает от старости, как простейшие микроорганизмы) лишь нечистая сила – Кощей и Баба-Яга, которых, однако, можно убить, если изловчиться.

Если герои этих сказок и воскресают, то лишь для жизни земной и вполне телесной, чтобы затем умереть снова. Предел их мечтаний – это омоложение, для чего служат молодильные яблоки («Сказка о молодильных яблоках и живой воде») и уха из рыбы-золотое перо («Садко»). Воскресить же их помогает мертвая (целящая) и живая вода: «Серый волк спрыснул мертвой водой раны Ивану-царевичу, раны зажили. Спрыснул его живой водой – Иван-царевич ожил» («Иван-царевич и серый волк»); «Орел, сокол и воробей сложили тело Ивана-купеческого сына, спрыснули сперва мертвою водою, а потом живою. Иван-купеческий сын встал, поблагодарил их» («Чудесная рубашка»).

Как уже отмечалось, само словосочетание «смысл жизни», превратившееся в последствии в философский термин, появилось впервые в «Дневниках» Л. Н. Толстого и активно использовалось им в неопубликованной при жизни рукописи «Исповедь» (Толстой 1964). Именно в «Исповеди» изложена впервые в «чистом виде» концепция «запредельного» смысла жизни – почти на полвека раньше, чем в фундаментальном труде Евгения Трубецкого «Смысл жизни» (1918), и воспроизведенная затем автором в «Круге чтения» (Толстой 1998).

Словосочетания «смысл жизни» и «бессмыслица жизни» на полусотне страниц текста «Исповеди» встречаются около сотни раз – почти столько же, сколько слово «праведность» (δικαιοσύνη) и однокоренные с ним в тексте Посланий Св. Павла (см.: Тун 2002: 785–789).

Идея смысла жизни образуется антонимическим единством понятий «смысл жизни» и «бессмыслица жизни» – неразрывных и представляющих собой две стороны одной медали. Как установлено, толкуются эти понятия друг через друга либо через свои синонимы и дискурсивного определения не находят (см.: Воркачев 2010а: 166–168). Факторы смысла жизни как обстоятельства, в силу которых человек обретает этот смысл, разделяются, как уже отмечалось, на факторы-причины – источники смысла, и факторы-условия – обстоятельства, без которых обретение смысла жизни невозможно.

У Льва Толстого – автора «Исповеди» и «Круга чтения» – не остается никаких сомнений в том, что истинный и единственный смысл любой жизни трансцендентен и лежит за ее пределами: «Для того же, чтобы быть разумной, она (жизнь христианина – С. В.) должна иметь цель. Цель же этой жизни должна быть вне меня – в том Существе, для достижения цели которого существую я и все, что существует» (Круг: 279).

Однако его собственный путь к этой совершенно очевидной для него истине был долог и не прост: он пришел к ней только во второй половине жизни в пятьдесят лет (см.: Исповедь: 103) после мучительных раздумий, отчаявшись найти ответ на вопрос «Зачем все и зачем я?»: «Вопрос мой – тот, который в пятьдесят лет привел меня к самоубийству, был самый простой вопрос, лежащий в душе каждого человека, от глупого ребенка до мудрейшего старца, – тот вопрос, без которого жизнь невозможна, как я и испытал это на деле. Вопрос состоит в том: “Что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра, – что выйдет из всей моей жизни?”. Иначе выраженный, вопрос будет такой: “Зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?” Еще иначе выразить вопрос можно так: “Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?”» (Исповедь: 111).

В ходе своего духовного кризиса («Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному поступку, ни всей моей жизни» – Исповедь: 107), разочаровавшись в творчестве и семейной жизни, Лев Толстой обращается к разуму: данным точных и гуманитарных наук («опытной науки» и «умозрительной науки»), однако удовлетворительного ответа на вопрос о смысле жизни не находит: «Стоит опытной науке ввести вопрос о конечной причине, и получается чепуха. Задача умозрительной науки есть сознание беспричинной сущности жизни. Стоит ввести исследование причинных явлений, как явления социальные, исторические, и получается чепуха» (Исповедь: 115). Философия же на вопрос о смысле жизни «не только не отвечает, а сама только это и спрашивает» (Исповедь: 116). В конечном итоге мыслитель приходит к выводу, что рационального ответа на вопрос о смысле жизни не существует («Какой смысл моей жизни? – Никакого. – Или: Что выйдет из моей жизни? Ничего. – Или: Зачем существует все то, что существует, и зачем я существую? – Затем, что существует» – Исповедь: 117), поскольку «ответы, даваемые всей наукой на этот вопрос, – только тождества» (Исповедь: 131).

Но если в самой жизни смысла нет, то она – «бессмысленна и есть зло» (Исповедь: 130), и здесь Лев Толстой присоединяется к мнению Сократа, Шопенгауэра, Соломона и Будды: жизнь есть бессмыслица, суета и зло и лучше не жить, чем жить (Исповедь: 118–122). В качестве пессимистической иллюстрации условий человеческого существования – condition humaine – он приводит притчу о путнике, застигнутом в степи разъяренным зверем: «Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он все держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их» (Исповедь: 108).

Вглядываясь в свое окружение, Лев Толстой видит, что проблема смысла жизни, вернее, его отсутствия здесь решается четырьмя способами: «Я нашел, что для людей моего круга есть четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся.

Первый выход есть выход неведения. Он состоит в том, чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди этого разряда – большею частью женщины, или очень молодые, или очень тупые люди – еще не поняли того вопроса жизни, который представился Шопенгауэру, Соломону, Будде. Они не видят ни дракона, ожидающего их, ни мышей, подтачивающих кусты, за которые они держатся, и лижут капли меду. Но они лижут эти капли меда только до времени: что-нибудь обратит их внимание на дракона и мышей, и – конец их лизанью…

Второй выход – это выход эпикурейства. Он состоит в том, чтобы, зная безнадежность жизни, пользоваться покамест теми благами, какие есть, не смотреть ни на дракона, ни на мышей, а лизать мед самым лучшим образом, особенно если его на кусте попалось много…

Третий выход есть выход силы и энергии. Он состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить ее. Так поступают редкие сильные и последовательные люди. Поняв всю глупость шутки, какая над ними сыграна, и поняв, что блага умерших паче благ живых и что лучше всего не быть, так и поступают и кончают сразу эту глупую шутку, благо есть средства: петля на шею, вода, нож, чтоб им проткнуть сердце, поезды на железных дорогах…

Четвертый выход есть выход слабости. Он состоит в том, чтобы, понимая это и бессмысленность жизни, продолжать тянуть ее, зная вперед, что ничего из нее выйти не может. Люди этого разбора знают, что смерть лучше жизни, но, не имея сил поступить разумно – поскорее кончить обман и убить себя, чего-то как будто ждут» (Исповедь: 123–125).

Да, конечно, если поразмыслить, то все – суета и томление духа, мертвые блаженнее живых, «а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видел злых дел, какие делаются под солнцем» (Эк. 4: 3). Однако большая часть человечества – миллионы и миллиарды – живут, нисколько не смущаясь тем, что рациональное знание не дает ответа на вопрос о конечной цели и смысле существования: «Оказывалось, что у всего человечества есть какое-то не признаваемое и презираемое мною знание смысла жизни. Выходило то, что знание разумное не дает смысла жизни, исключает жизнь; смысл же, придаваемый жизни миллиардами людей, всем человечеством, зиждется на каком-то презренном, ложном знании… Разумное знание в лице ученых и мудрых отрицает смысл жизни, а огромные массы людей, все человечество – признают этот смысл в неразумном знании. И это неразумное знание есть вера, та самая, которую я не мог не откинуть» (Исповедь: 129–130).

Только вера, по мысли Льва Толстого, «придает жизни такой смысл, который не уничтожается смертью» (Исповедь: 147), и для того, чтобы понять смысл жизни, необходимо «отречься от разума, того самого, для которого нужен смысл» (Исповедь: 130): «Как другим людям, так и мне смысл жизни и возможность жизни давала вера» (Исповедь: 132).

Как показывает дефиниционный анализ термина «смысл жизни», это понятие не имеет собственного дискурсивного определения и толкуется главным образом через свои синонимы (см.: Воркачев 2010а: 166).

В религиозно-философских текстах Льва Толстого в качестве синонимов смысла жизни появляются «значение жизни» («Я спрашивал: какое вневременное, внепричинное, внепространственное значение моей жизни? А отвечал я на вопрос: какое временное, причинное и пространственное значение моей жизни?» – Исповедь: 131; «То же самое случилось и с моим рассуждением по отношению к вопросу о значении моей жизни» – Исповедь: 131; «Жизнь человеческая, всякую секунду могущая быть оборванной, для того чтобы не быть самой грубой насмешкой, должна иметь смысл такой, при котором значение жизни не зависело бы от ее продолжительности или кратковременности» – Круг: 825), «цель жизни» («То, что совершенствование нашей души есть единственная цель нашей жизни, справедливо уже потому, что всякая другая цель, в виду смерти, бессмысленна – Круг: 826; «Я вернулся к вере в ту волю, которая произвела меня и чего-то хочет от меня; я вернулся к тому, что главная и единственная цель моей жизни есть то, чтобы быть лучше, т. е. жить согласнее с этой волей – Исповедь: 144), «конечная причина» («Стоит опытной науке ввести вопрос о конечной причине, и получается чепуха» – Исповедь: 115; «Опытная наука тогда только дает положительное знание и являет величие человеческого ума, когда она не вводит в свои исследования конечной причины. И наоборот, умозрительная наука – тогда только наука и являет величие человеческого ума, когда она устраняет совершенно вопросы о последовательности причинных явлений и рассматривает человека только по отношению к конечной причине» – Исповедь: 115) «сущность жизни» («Задача умозрительной науки есть сознание беспричинной сущности жизни» – Исповедь: 115; «Идеями ли, субстанцией ли, духом ли, волею ли называет философ сущность жизни, находящуюся во мне и во всем существующем, философ говорит одно, что эта сущность есть и что я есть та же сущность; но зачем она, он не знает и не отвечает, если он точный мыслитель – Исповедь: 115) и «задача» («Задача человека в жизни – спасти свою душу; чтобы спасти свою душу» – Исповедь: 146).

В свою очередь бессмыслица жизни выступает здесь атрибутом исключительно земного существования и понимается апофатически: как жизнь, не имеющая смысла. Отсутствие у жизни смысла оценивается Львом Толстым, безусловно, отрицательно: бессмыслица жизни – это явное зло: «Жизнь есть бессмысленное зло, это несомненно» (Исповедь: 126); «Жизнь бессмысленна и есть зло» (Исповедь:130); «Я спросил себя, что такое моя жизнь, и получил ответ: зло и бессмыслица» (Исповедь: 139).

Бог в представлении Льва Толстого – первая и последняя причина всего сущего, по его воле «совершается жизнь мира» (Исповедь: 140) и следование этой воле представляет собой основной фактор-причину смысла жизни. Тем самым «главная и единственная цель … жизни есть то, чтобы быть лучше, т. е. жить согласнее с этой волей» (Исповедь: 144), обретая смысл жизни в нравственном совершенствовании: «То, что совершенствование нашей души есть единственная цель нашей жизни, справедливо уже потому, что всякая другая цель, в виду смерти, бессмысленна» (Круг: 826); «Всякий человек произошел на этот свет по воле Бога. И Бог так сотворил человека, что всякий человек может погубить свою душу или спасти ее. Задача человека в жизни – спасти свою душу; чтобы спасти свою душу, нужно жить по-божьи» (Исповедь: 146); «Как я ни поставлю вопрос: как мне жить? – ответ: по закону божию. Что выйдет настоящего из моей жизни? – Вечные мучения или вечное блаженство. Какой смысл, не уничтожаемый смертью? Соединение с бесконечным Богом, рай» (Исповедь: 132).

С основным смыслообразующим фактором человеческой жизни у Льва Толстого сливается «совокупность совершенств» – любовь к Богу и ближнему: «Любовь уничтожает смерть и превращает ее в пустой призрак; она же обращает жизнь из бессмыслицы в нечто осмысленное и из несчастья делает счастье» (Круг: 460).

Основной же фактор-условие обретения смысла жизни по Льву Толстому представлен верой в вечную жизнь души и личное бессмертие: «Кончается ли наша жизнь со смертью, это вопрос самой большой важности, и нельзя не думать об этом. Смотря по тому, верим ли мы или нет в бессмертие, и поступки наши будут разумны или бессмысленны» (Круг: 98).

Таким образом, наблюдения над вербализацией идеи смысла жизни в двух полярно противоположных по жанру и мировоззренческой направленности типах текста – русской волшебной сказке и религиозно-философской прозе Л. Н. Толстого – показывают, что проблема источника осмысленности человеческого бытия в них решается совершенно разными способами. Если в русском фольклоре источник смысла жизни находится в самой жизни и, тем самым, понятие смысла жизни утрачивает свою качественную определенность, а факторы смысла жизни совпадают с факторами счастья, то в религиозно-философской прозе смысл жизни выносится за пределы последней, его фактором-причиной выступает стремление к моральному совершенству, а фактором-условием – вера в бессмертие души.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

Схожі:

Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconМонография Волгоград «Парадигма» 2010
Специфичность универсального: идея справедливости в лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2010. – 299 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconЛингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности Коллективная монография Волгоград «Парадигма»
Лингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности: коллективная монография / под ред. О. А. Дмитриевой. Волгоград: Парадигма,...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев
Воркачев С. Г. Оценка и ценность в языке: Избранные работы по испанистике: монография. Волгоград: Парадигма, 2006. 186 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи Сборник научных трудов Волгоград «Парадигма»
Аксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи: Сб науч тр. / Под ред. В. И. Карасика. Волгоград: Парадигма, 2005. – 310 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре Монография
Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2009. – 190 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconМонография Волгоград «Парадигма»
Макаров 1990; Попов 2005 и пр.), но и в работах по национализмоведению и исторической энтологии (см.: Андерсон 2001, Вердери 2002,...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconВ. И. Карасик Языковые ключи Волгоград «Парадигма»
Адресуется филологам и широкому кругу исследователей, разрабатывающих основы интегральной науки о человеке
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАнтология концептов том 1 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАнтология концептов том 2 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Воркачев С. Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье» (русско-английские параллели): Монография....
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи