Монография Волгоград «Парадигма» 2011 icon

Монография Волгоград «Парадигма» 2011




НазваМонография Волгоград «Парадигма» 2011
Сторінка9/12
Дата22.05.2013
Розмір2.85 Mb.
ТипМонография
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
Глава 7


^ АНДРЕЙ ПЛАТОНОВ: ИДЕЯ И СМЫСЛ ЖИЗНИ


Если философия «занимается основаниями человеческой жизни в предельной их форме» (Мамардашвили 2002: 65), то проза Андрея Платонова, безусловно, философична, поскольку ее главным «метафизическим героем» выступает «смысл отдельного и общего существования» (Шубин 1987), а вопрос о смысле жизни – это, по утверждению Альбера Камю, основной вопрос философии (см.: Камю 2001: 8).

Андрей Платонов (1899–1951) – почти ровесник 20 века, рубеж которого стал свидетелем очередного «смутного времени», вызвавшего в русской философии первую волну озабоченности экзистенциальными проблемами. Как представляется, термин «смысл жизни», обязанный своим появлением религиозно-философским размышлениям Льва Толстого (см.: Венцлер: 2007: 21), именно в творчестве Андрея Платонова получил свое художественное воплощение.

Художественный мир Андрея Платонова, его индивидуально-авторская концептосфера, наполнен общекультурными и специфическими «идеями» и «концептами» различной степени значимости: жизнь и смерть, душа и тело, любовь и сочувствие, страдание и мучение, счастье, сиротство, дорога, пустота, дружба («дружество») и пр., часть из которых уже получили лингвокультурное освещение (скупость и жадность, ум и чувство, пространство и время, душа – см.: Михеев 2002: 126–207; любовь – см.: Сейранян 2003; странничество – см.: Лай Ин Чуань 2006: 9–13). Однако особое, «ключевое» место в их ряду, как представляется, занимает «идея жизни», которой Андрей Платонов был, можно сказать, одержим, и которая восходит к творчески переосмысленной «Философии общего дела» Николая Федорова, бывшей долгое время, по свидетельству жены писателя, настольной книгой последнего (см.: Семенова 1988: 5), откуда и «воскрешение отцов», и неприятие смерти, и единение с природой (см.: Васильев 1990: 43–45). Приверженность Андрея Платонова «идее жизни» даже дает основания называть его «русским Платоном» – созерцателем и выразителем основных идей русской души (см.: Семенова 1988: 7).

Как представляется, «идея жизни» образует ту «концептуализованную область» (Степанов 1997: 68), в границах которой «синонимизируются» имена, передающие онтологические, гносеологические и аксиологические характеристики человеческого существования: его смысл, цель, сущность и предназначение: «Карчук закончил костяной меч для Пашинцева, он был бы рад и дальше не скучать, но ему не о ком было думать, не для кого больше трудиться, и он царапал ногтем землю, не чувствуя никакой идеи жизни» («Чевенгур»); «Соня думала о письме, – сумеют ли его безопасно провезти по полям; письмо обратилось для нее в питающую идею жизни; что бы ни делала Соня, она верила, что письмо где-то идет к ней, оно в скрытом виде хранит для нее одной необходимость дальнейшего существования и веселой надежды» («Чевенгур»); «У Марии там были девичьи воспоминания, одинокие годы, милые дни прозревающей души, впервые боровшиеся за идею своей жизни» («Эфирный тракт»).

«Общая идея или бог живого человека» (Чехов) – смысл жизни выступает ключевым концептом повести «Котлован», где частотность его появления сопоставима с частотностью «совести» (συνείδησις) в евангельских Посланиях Св. Павла (см.: ЕСББ 2002: 992): в относительно небольшом по объему произведении «смысл жизни» появляется 27 раз, «план жизни» – 2 раза и сущность жизни – 4. Общее количество появления лексических единиц, передающих смысл жизни (33), сопоставимо здесь только с частотностью слова «истина» (29), которое у Платонова, как будет показано, в большинстве случаев равнозначно смыслу жизни.

Относительно речежанровой отнесенности и идейной направленности творчества Андрея Платонова в целом и его последних произведений, увидевших свет после смерти писателя («Чевенгур» и «Котлован») можно полемизировать до бесконечности – бесспорно одно: это что угодно, но только не соцреализм.

«Платонова за сцену с медведем-молотобойцем в “Котловане” следовало бы признать первым серьезным сюрреалистом» – пишет в послесловии к первому изданию повести Иосиф Бродский (см.: *Бродский). И если уж проводить параллели между литературой и живописью, то «Чевенгур» и «Котлован» вполне ассоциируются с картиной Сальвадора Дали «Предчувствие гражданской войны» (Presentimiento de la guerra civil), где человеческое существо само себя мучительно разрывает на части. Там же Бродский говорит об элементах абсурдизма, и, продолжая поиски жанровых соответствий, в текстах произведений Платонова можно также усмотреть черты и латиноамериканского «магического реализма» (Чевенгур = Макондо), и постмодернизма.

Чаще же всего «Чевенгур» и «Котлован» относят к жанру социальной утопии, вернее, к такой ее негативной разновидности, как антиутопия, и ставят Андрея Платонова в один ряд с Е. Замятиным, Дж. Оруэллом, О. Хаксли, В. Войновичем и др. Антиутопия отличается от классической утопии, прежде всего, точкой зрения автора на описываемое общественное устройство – в утопии оно оценивается положительно, в антиутопии – отрицательно. Однако определить отношение писателя к революции и к «построению социализма в одной отдельно взятой стране», свидетелем и участником которых он оказался, весьма затруднительно, поскольку повествование ведется от лица «евнуха души» – стороннего наблюдателя, «маленького зрителя», который «не участвует ни в поступках, ни в страдании,…всегда хладнокровен и одинаков» («Чевенгур»). Платонов «никого не оправдывает, никого не защищает и не принимает ничьей стороны» (Васильев 1990: 285), он просто стремится «исчерпать, разработать до мыслимого предела саму идею Революции, чтобы уяснить, ради чего же она произошла» (Михеев 2002: 22).

Если социализм – это «общество хороших людей» (Чевенгур), где господствует моральный закон, требующий «счастья, пропорционального добродетели» (Рассел 2002: 800), то, как быть с людьми плохими, которые не поддаются переделке и насильственного «счастья» не желают? Да, «не коммунизм – утопия, а человек – сволочь» (Пьецух 2006: 30), и тогда можно «неисправимых» сплавить на плотах в зимнее море («Котлован») либо «организовать для них второе пришествие» («Чевенгур»), выпустив из головы «тихий пар». Однако оставшиеся «хорошие», как крысы в известном эксперименте американских психологов, тут же поделятся на «альфа» и «бета»: сидящих на берегу в ожидании пищи «активистов», «уткнувшихся лицом в кормушку власти» («Чевенгур»), и ныряющих за ней под воду «землекопов». А в построенной на «маточном месте для дома будущей жизни» («Котлован») модернизированной коммуналке «сознательные пролетарии» жить откажутся, как отказались «передовые трудящиеся» жить в образцовом доме коммунистического быта, который был переделан в общежитие – ДАС («Дом студентов и аспирантов МГУ»). Как справедливо отмечается (см.: Гюнтер 1995: 147–148), строительство «общепролетарского дома» в «Котловане» вызывает ассоциации с возведением Вавилонской башни «шиворот-навыворот», вглубь земли, в результате чего создается не башня, а «некрополь строящего народа» (Гюнтер 1995: 150).

Да, конечно, «человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить» (Маркс), однако путь к их решению отнюдь не прямолинеен, сроки не задаются жизнью какого-то одного поколения и высокие цели «могут превратиться в пайковую горсть пшена, а идеалы охраняет тифозная вошь» («Чевенгур»). Именно об этом, как представляется, силится сказать в своем творчестве Андрей Платонов устами своих положительных героев, изъясняющихся языком Виктора Степановича Черномырдина («Некуда жить, вот и думаешь в голову» – «Котлован»; «Смотри на людей и живи, пока родился» – «Котлован»; «Нам одним тут жутко – не живешь, а думаешь!» – «Чевенгур»).

Сын своего времени, Платонов был вполне «правоверным коммунистом». И если в его произведениях можно усмотреть сомнения, то лишь в отношении неправедных средств достижения коммунистических идеалов. Сами же духовные ценности «всеобщего дружества» им максималистки отстаивались, что дало достаточные основания критикам Андрея Платонова считать его творческую позицию «юродской» (см.: Михеев 2002: 15).

Проза Андрея Платонова 1929–1930 годов профетична (см.: Васильев 1990: 147): в романе «Чевенгур» и в повести «Котлован» он домысливает до логического конца «идею революции» и, как можно сегодня утверждать, выступает пророком-медиумом, открывающим современникам «бред пророческий духόв» (Тютчев). А, как уже давно известно, «никакой пророк не принимается в своем отечестве» (Лк. 4: 24), о чем еще раз свидетельствует судьба писателя.

Публикация рассказа «Усомнившийся Макар» (1929) и бедняцкой хроники «Впрок» (1931) привела к продолжительной опале писателя (его следующая книга «Река Потудань» увидела свет только в 1937 году) по обвинению, поддержанному чуть ли не Сталиным, в двусмысленности: совмещенности в них согласия и сомнения, осуждения и сочувствия, «событий настоящего и тревожных взглядов на них же как бы… из будущего» (Чалмаев 1990: 20–21). И если «двусмысленность» понимать буквально, как наличие более чем одного смысла, то оценка этих произведений литературной критикой тех лет совершенно справедлива: они, не говоря уж о «Чевенгуре» и «Котловане», безусловно, иносказательны.

Юродивость, профетичность, иносказательность – все эти признаки, как представляется, в значительно большей мере присущи не (анти)утопии, а притчам: «наставлениям, заимствованным из подобий окружающей природы или примерам, взятым из обыкновенной жизни человеческой» (БЭ 1990: 579). Как и евангельские притчи Иисуса, развернутые притча-повесть «Котлован» и притча-роман «Чевенгур» «заставляют нас по-иному взглянуть на жизнь и усвоить совершенно новый подход, способный изменить то, как мы живем» (ЕСББ 2002: 824).

Присутствие переосмысленных явных и скрытых евангельских реминесценций в тексте романов Андрея Платонова вполне обнаружимо: «трудящиеся ласточки» (Котлован) – «птицы небесные», «интернационал злаков и цветов» (Чевенгур) – «полевые цветы» (см.: Михеев 2002: 325–345), а с Иисусовыми притчами о Царстве Небесном («Царство Небесное подобно…») перекликается «нулевой цикл» строительства Царства Небесного, создаваемого на земле, описываемый в повести-притче «Котлован».

У того виртуального здания «общепролетарского дома», которое должно быть возведено над Котлованом, как минимум, два метафорических подвала: 1) строительство общества будущего, в котором счастливо заживут все хорошие люди, и 2) поиски ответа на вопрос, что же такое счастье и принесет ли его это будущее тем, кто будет «жить на успокоенной земле, набитой… костьми» своих строителей, – вопрос о конечной и мучительно непостижимой цели человеческой жизни.

Вопрос о цели и смысле бытия – это «дежурный» вопрос в тексте произведений Андрея Платонова: «Вот еще надлежало бы и товарищу Вощеву приобрести от Жачева карающий удар, – сказал Сафронов. – А то он один среди пролетариата не знает, для чего ему жить» («Котлован»); «Что мне делать в жизни, чтоб я себе и другим был нужен?» («Усомнившийся Макар»); «Как ты думаешь, – продолжал свои сомнения Захар Павлович, – всем обязательно нужно жить или нет?» («Чевенгур»).

В соответствии с марксистскими представлениями, которые разделял Платонов, вся дореволюционная история человечества – это всего лишь предыстория, в которой царствует «бессмысленность жизни, измучившая человеческое сердце», а подлинная история – «царство свободы» (Маркс) и обретения жизненного смысла начинается с момента реализации коммунистического идеала: «Тогда, при Пушкине, шла предыстория человечества; всеобщего исторического смысла жизни не было в сознании людей, или он, этот смысл, смутно предчувствовался лишь немногими: “заря пленительного счастья” была еще далеко за краем земли» («Павел Корчагин»). Более того, «в Чевенгуре, по утверждению его новых устроителей, настала тишина и конец истории, пора всеобщего счастья и благоденствия» (Васильев 1990: 147) и, тем самым, «смысл общего существования» как цель в результате достижения оказался утраченным: «Дванов почувствовал тоску по прошедшему времени: оно постоянно сбивается и исчезает, а человек остается на одном месте со своей надеждой на будущее; и Дванов догадался, почему Чепурный и большевики-чевенгурцы так желают коммунизма: он есть конец истории, конец времени, время же идет только в природе, а в человеке стоит тоска» (Чевенгур»).

Осмысленность собственного бытия («Без думы люди действуют бессмысленно!» – «Котлован») для героев Платонова – отличительная черта человека: «Вощев подобрал отсохший лист и спрятал его в тайное отделение мешка, где он сберегал всякие предметы несчастья и безвестности. “Ты не имел смысла жизни, – со скупостью сочувствия полагал Вощев, – лежи здесь, я узнаю, за что ты жил и погиб”» («Котлован»); «Пока я был бессознательным, я жил ручным трудом, а уж потом – не увидел значения жизни и ослаб» («Котлован»); «А Вощев слышал эти слова и возгласы, лежал без звука, по-прежнему не постигая жизнь. “Лучше б я комаром родился: у него судьба быстротечна”, – полагал он» («Котлован»); «Скучно собаке, она живет благодаря одному рождению, как и я» («Котлован»). Жить без истины, равнозначной смыслу жизни, жить из одного страха перед смертью для них постыдно: «Говорили, что все на свете знаете, – сказал Вощев, – а сами только землю роете и спите! Лучше я от вас уйду – буду ходить по колхозам побираться: все равно мне без истины стыдно жить» («Котлован»); «У меня без истины тело слабнет, я трудом кормиться не могу, я задумывался на производстве, и меня сократили» («Котлован»); «Баба-то есть у него? – спросил Чиклин Елисея. – Один находился, – ответил Елисей. – Зачем же он был? – Не быть он боялся» («Котлован»).

При всей своей противопоставленности мышление и чувство у героев Андрея Платонова нерасчленены («Под думой он полагал не мысль, а наслаждение от постоянного воображения любимых предметов» – «Чевенгур»), лексемы «мысль/дума» и «чувство/ощущение» практически взаимозаменимы (см.: Вознесенская-Дмитровская 1993), поэтому смысл жизни постигается преимущественно интуитивно, через органы чувств: «Это терпение ребенка ободрило Вощева, он увидел, что мать и отец не чувствуют смысла жизни и раздражены, а ребенок живет без упрека, вырастая себе на мученье» («Котлован»); «Может, ты смысла жизни не чувствуешь, так потерпи чуть-чуть, – сказал Вощев лежачему» («Котлован»); «Вощеву грустно стало, что зверь так трудится, будто чует смысл жизни вблизи» («Котлован»); «Это слабое тело, покинутое без родства среди людей, почувствует когда-нибудь согревающий поток смысла жизни, и ум ее увидит время, подобное первому исконному дню» («Котлован»); «Боятся товарищей гостей встречать, лучше в лопухи добро прольют и государственной беднотой притворяются. Я-то знаю все ихние похоронки, весь смысл жизни у них вижу» («Чевенгур»); «Вощев согласен был и не иметь смысла существования, но желал хотя бы наблюдать его в веществе тела другого, ближнего человека» («Котлован»).

Аксиология смысла жизни в текстах Андрея Платонова достаточно двойственна: конечно, обладание смыслом жизни служит оправданием индивидуального бытия («Мне, товарищ, жить бесполезно, – разумно ответил поп. – Я не чувствую больше прелести творения – я остался без Бога, а Бог без человека» – «Котлован»; «Эта истершаяся терпеливая ветхость некогда касалась батрацкой, кровной плоти, в этих вещах запечатлена навеки тягость согбенной жизни, истраченной без сознательного смысла и погибшей без славы где-нибудь под соломенной рожью земли» – «Котлован»), однако поиски его мучительны («Маленькая как будто вещь, мысль требует себе работы и удовлетворения – и родила своим существованием то мучительное состояние, что человек ищет смысла, будучи сам смыслом, хочет изменить мир и не знает для того хорошего оружия, а всякое оружие находится в его же руках» – «О любви»; «Вощев в испуге глядел на животных через скважину ворот; его удивляло душевное спокойствие жующего скота, будто все лошади с точностью убедились в колхозном смысле жизни, а он один живет и мучается хуже лошади» – «Котлован») и приводят к «задумчивости» и бездействию («Если все мы сразу задумаемся, то кто действовать будет?» – «Котлован»; «Вот видишь, – сообразил Гопнер, – когда люди не действуют – у них является лишний ум, и он хуже дурости» – «Чевенгур»).

«Всеобщий и долгий», «твердый и вечный» смысл общего существования в прозе Андрея Платонова проявляется в двух разновидностях: как знание причин возникновения и сущности мироздания – «объективный», глобальный смысл бытия («общий план жизни», «всемирный устав»), и как конечная цель, к которой движется человечество, – субъективный универсальный смысл жизни.

Первый из них, «объективный», формулируется лишь в форме вопроса, ответа на который нет, либо предмета размышления: «Администрация говорит, что ты стоял и думал среди производства, – сказали в завкоме. – О чем ты думал, товарищ Вощев? – О плане жизни. – Завод работает по готовому плану треста. А план личной жизни ты мог бы прорабатывать в клубе или в красном уголке. – Я думал о плане общей жизни. Своей жизни я не боюсь, она мне не загадка» («Котлован»); «Часа через два Вощев принес ему образцы грунта из разведочных скважин. “Наверно, он знает смысл природной жизни”, – тихо подумал Вощев о Прушевском и, томимый своей последовательной тоской, спросил: – А вы не знаете, отчего устроился весь мир?» («Котлован»); «Один Вощев стоял слабым и безрадостным, механически наблюдая даль; он по-прежнему не знал, есть ли что особенное в общем существовании, ему никто не мог прочесть на память всемирного устава, события же на поверхности земли его не прельщали» («Котлован»); «До самого вечера молча ходил Вощев по городу, словно в ожидании, когда мир станет общеизвестен. Однако ему по-прежнему было неясно на свете, и он ощущал в темноте своего тела тихое место, где ничего не было, но ничто ничему не препятствовало начаться» («Котлован»).

Для героев Платонова не существует Бога и Провидения, их судьба никем не предопределяется, и поэтому смысл бытия человека и его конечная цель могут заключаться лишь в другом человеке: в сочувствии ему и «дружестве», в создании такой жизни, где исчезли бы перегородки, разделяющие людские души, поскольку «один человек растет от дружбы другого» («Чевенгур»), а «продукт…души – дружба и товарищество» («Чевенгур»): «Хотя никто не в силах сформулировать твердый и вечный смысл жизни, однако про этот смысл забываешь, когда живешь в дружбе и неотлучном присутствии товарищей, когда бедствие жизни поровну и мелко разделено между обнявшимися мучениками» («Чевенгур»); «Они стояли и видели: верно говорит человек – скорей надо рыть землю и ставить дом, а то умрешь и не поспеешь. Пусть сейчас жизнь уходит, как теченье дыханья, но зато посредством устройства дома ее можно организовать впрок для будущего неподвижного счастья и для детства» («Котлован»).

Смысл отдельного существования как смысл индивидуальной жизни не может не согласовываться с общим смыслом и не подчиняться ему: «Смысл жизни не может быть большим или маленьким – он непременно сочетается с вселенским и всемирным процессом и изменяет его в свою особую сторону, – вот это изменение и есть смысл жизни»Из записных книжек разных лет»); «Своим биением сердце связано с глубиной человеческого рода, зарядившего его жизнью и смыслом» («Чевенгур»); «Одному человеку нельзя понять смысла и цели своего существования. Когда же он приникает к народу, родившему его, и через него к природе и миру, к прошлому времени и будущей надежде, – тогда для души его открывается тот сокровенный источник, из которого должен питаться человек, чтоб иметь неистощимую силу для своего деяния и крепость веры в необходимость своей жизни» («Афродита»).

Смысл жизни отдельного человека могут составлять «промежуточные цели» – средства, ведущие к конечному торжеству всеобщего счастья. Поскольку человеческие души разделяет, прежде всего, собственность и собственники, то ее и их уничтожение может стать смыслом жизни: «Он (Копенкин – С. В.) мог бы с убеждением сжечь все недвижимое имущество на земле, чтобы в человеке осталось одно обожание товарища» («Чевенгур»); «Важные какие! – удивлялась Настя. – Отчего ж тогда все живут! Лучше б умерли и стали важными! – Живут для того, чтоб буржуев не было, – сказал Чиклин и положил последний гроб на телегу» («Котлован»); «Чепурный должен был опираться только на свое воодушевленное сердце и его трудной силой добывать будущее, вышибая души из затихших тел буржуев и обнимая пешехода-кузнеца на дороге» («Чевенгур»); «Пускай весь класс умрет – да я и один за него останусь и сделаю всю его задачу на свете! Все равно жить для самого себя я не знаю как!» (Котлован»).

Личный смысл жизни исключительно субъективен, обладание им зависит только от самого человека: «Может быть, легче выдумать смысл жизни в голове – ведь можно нечаянно догадаться о нем или коснуться его печально текущим чувством» («Котлован»); «Иногда иной прочий подходил к Чепурному и спрашивал: – Что нам делать? На что Чепурный лишь удивлялся: – Чего ты у меня спрашиваешь? – твой смысл должен из тебя самостоятельно исходить. У нас не царство, а коммунизм» («Чевенгур»).

По отношению к смыслу жизни и к его поискам в текстах Андрея Платонова выделяются два типа персонажей: смыслоискатели, реализовавшие себя и обретшие свой смысл, и «задумчивые» – продолжающие этот смысл искать. И тех, и других отличает обостренная «эмпатия» («Копенкин больше всего боялся чужого несчастья и мальчиком плакал на похоронах незнакомого мужика обиженней его вдовы» – «Чевенгур»; «…Он без всякого внутреннего сопротивления сочувствовал любой жизни – слабости хилых дворовых трав и случайному ночному прохожему, кашляющему от своей бесприютности, чтобы его услышали и пожалели» – «Чевенгур»), и те, и другие равнодушны к материальному благополучию («Тело Вощева было равнодушно к удобству, он мог жить, не изнемогая, в открытом месте и томился своим несчастьем во время сытости, в дни покоя на прошлой квартире» – «Котлован»).

Однако если первые – деятели, «заточенные» на достижение своей жизненной цели («Партийные люди не походили друг на друга – в каждом лице было что-то самодельное, словно человек добыл себя откуда-то своими одинокими силами. Из тысячи можно отличить такое лицо – откровенное, омраченное постоянным напряжением и немного недоверчивое» – «Чевенгур»), отдающие все силы реализации своего идеала («До вечера долго, – сообщил Сафронов, – чего жизни зря пропадать, лучше сделаем вещь. Мы ведь не животные, мы можем жить ради энтузиазма» – «Котлован»), то вторые – созерцатели и сомневающиеся («В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда» – «Котлован»; «Сербинову показалось, что этот человек думает две мысли сразу и в обоих не находит утешения, поэтому такое лицо не имеет остановки в покое и не запоминается» – «Чевенгур»).

В принципе, смысложизненная концепция счастья занимает отнюдь не последнее место в ранге фелицитарных концепций (см.: Воркачев 2004: 108–109), и «факторы счастья» в значительной мере совпадают с «факторами смысла жизни» (см.: Татаркевич 1981: 142–157). В тексте платоновской прозы «смысл жизни» и «счастье» не просто рядоположены («Весь же точный смысл жизни и всемирное счастье должны томиться в груди роющего землю пролетарского класса» – «Котлован»; «Достоевский думал о товарищеском браке, о советском смысле жизни, можно ли уничтожить ночь для повышения урожаев, об организации ежедневного трудового счастья» – «Чевенгур») – они здесь практически синонимизируются и содержательно превращаются в эквиваленты: «Хотя они и владели смыслом жизни, что равносильно вечному счастью, однако их лица были угрюмы и худы, а вместо покоя жизни они имели измождение» («Котлован»).

Отношение к смыслу жизни как «организации счастья» для будущих поколений у Андрея Платонова в достаточной мере двойственно: с одной стороны, «в стремлении к счастью для одного себя есть что-то низменное и непрочное» («Афродита»), что вполне совпадает с пониманием «русского счастья» вообще (см.: Воркачев 2007б: 28–29), с другой же, он отлично понимает, что у тех, кто придет нам на смену, будут иные жизненные цели и, соответственно, иной смысл жизни, которые нам угадать не дано, и иное счастье. Действительно, как заметил Антон Павлович, «мы хлопочем, чтобы изменить жизнь, чтобы потомки были счастливы, а потомки скажут по обыкновению: прежде лучше было, теперешняя жизнь хуже прежней» (Чехов 1956, т. 10: 502).

Как и «счастье», в прозаических текстах Андрея Платонова «истина» рядоположенна «смыслу жизни»: «Вощев снова прилег к телу активиста, некогда действовавшему с таким хищным значением, что вся всемирная истина, весь смысл жизни помещались только в нем и более нигде» («Котлован»); «Зачем ему теперь нужен смысл жизни и истина всемирного происхождения, если нет маленького, верного человека, в котором истина стала бы радостью и движеньем?» («Котлован»). Как и «счастье», «истина» здесь синонимизируется со «смыслом жизни»: «Вот еще надлежало бы и товарищу Вощеву приобрести от Жачева карающий удар, – сказал Сафронов. – А то он один среди пролетариата не знает, для чего ему жить. – А для чего, товарищ Сафронов? – прислушался Вощев из дали сарая. – Я хочу истину для производительности труда» («Котлован»); «А ради чего же ты думаешь, себя мучаешь? – У меня без истины тело слабнет, я трудом кормиться не могу, я задумывался на производстве, и меня сократили» («Котлован»); «Вощев снова стал рыть одинаковую глину и видел, что глины и общей земли еще много остается – еще долго надо иметь жизнь, чтобы превозмочь забвеньем и трудом этот залегший мир, спрятавший в своей темноте истину всего существования. Может быть, легче выдумать смысл жизни в голове – ведь можно нечаянно догадаться о нем или коснуться его печально текущим чувством» («Котлован»).

Как и смысл жизни, платоновская истина вещественна и воспринимается органами чувств: «Вощев, как и раньше, не чувствовал истины жизни, но смирился от истощения тяжелым грунтом и только собирал в выходные дни всякую несчастную мелочь природы как документы беспланового создания мира» («Котлован»); «Чепурный при напряжении мысли ничего не мог выдумать – вспоминал одни забвенные бесполезные события, не дающие никакого чувства истины» («Чевенгур»).

Истина, выступающая у Платонова результатом обретения смысла жизни, – это, скорее, евангельская правда (см.: Воркачев 2009: 57–59), в которой соответствие знания объективному положению дел предметного мира и соответствие знания положению дел мира идеального, нормативного нейтрализуются и которая становится справедливостью, непрестанные поиски которой должны составить «призвание всякого человека в духовной деятельности» (Чехов): «Весь мир должен стать равен человеческой мысли – в этом истина» («О любви»).

Смыл жизни, счастье и правда-истина в художественно-философском дискурсе Андрея Платонова «спекаются» в единый конгломерат, разделить который на первоначальные составляющие невозможно да и не нужно.

Любовь, очевидно, всегда и везде является ведущим «фактором» смысла жизни, заполняющим у человека место главной жизненной цели, стремление к которой дает «ответ на проблему человеческого существования» (Фромм), что, в общем-то, вполне понятно, поскольку именно она успешнее всего позволяет снять перегородки, разделяющие человеческие души, и формирует смысл индивидуальной жизни через выход за пределы отдельного бытия (см. подробнее: Воркачев 2007а: 41–42). Не составляет тут исключения и проза Андрея Платонова, где смысл жизни задается присутствием любви во всех ее возможных видах, за исключением, естественно, любви к Богу и к самому себе: романтической, родительской, детей к родителям, к ближнему, к Родине (см.: Сейранян 2003). Доминирует здесь, однако, «дружество» – любовь-милость, любовь-жалость, любовь-сочувствие, своего рода светский аналог христианской любви к ближнему.

«Без вещества любви» («Чевенгур») жизнь бессмысленна, а человек несчастен, поскольку «любовь есть соединение любимого человека со своими основными и искреннейшими идеями – осуществление через него (любимого – любимую) своего смысла жизни» («Из записных книжек разных лет»).

Любовь – это чувство-отношение, двунаправленное и разновекторное; кроме любви взаимной, счастливой, есть еще любовь несчастная, безответная…Обычно, «по умолчанию», смысложизненная ценность признается за любовью, направленной на какой-либо объект. В текстах же Андрея Платонова появляется «отраженный смысл жизни» – смысл жизни, создаваемый «чужой любовью»: «Сегодня утром скончалась его забытая мать. Симон даже не знал, где она проживает, где-то в предпоследнем доме Москвы, откуда уже начинается уезд и волость… Теперь Симон не знал, для чего ему жить. Тот последний человек, для которого смерть самого Сербинова осталась бы навсегда безутешной, этот человек скончался. Среди оставшихся живых у Симона не было никого, подобного матери: он мог ее не любить, он забыл ее адрес, но жил потому, что мать некогда и надолго загородила его своей нуждой в нем от других многих людей, которым Симон был вовсе не нужен… Оказывается, Симон жил оттого, что чувствовал жалость матери к себе и хранил ее покой своей целостью на свете. Она же, его мать, служила Симону защитой, обманом ото всех чужих людей, он признавал мир благодаря матери сочувствующим себе. И вот теперь мать исчезла, и без нее все обнажилось. Жить стало необязательно, раз ни в ком из живущих не было по отношению к Симону смертельной необходимости» («Чевенгур»); «Люди умирают потому, что они болеют одни и некому их любить…» («Река Потудань»); «Прушевский не видел, кому бы он настолько требовался, чтоб непременно поддерживать себя до еще далекой смерти» («Котлован»).

Философское освоение мира и его смысла у Андрея Платонова, само собой разумеется, происходит в художественной, образной форме. В текстах его произведений «овеществляются» абстракции, буквализуются метафоры и оживает «внутренняя форма» слова.

Жизнь предстает как «вещество», скорее всего, как некий эфир, который проходит сквозь тело человека: «Дванов опустил голову и представил внутри своего тела пустоту, куда непрестанно, ежедневно входит, а потом выходит жизнь, не задерживаясь, не усиливаясь, ровная, как отдаленный гул, в котором невозможно разобрать слов песни» («Чевенгур»); «Пусть сейчас жизнь уходит, как теченье дыханья, но зато посредством устройства дома ее можно организовать впрок для будущего неподвижного счастья и для детства» («Котлован»). Соответственно, ее смысл предстает как поток этого эфира: «Это слабое тело, покинутое без родства среди людей, почувствует когда-нибудь согревающий поток смысла жизни, и ум ее увидит время, подобное первому исконному дню» («Котлован»).

Интеллектуальные усилия обнаружить смысл жизни и ее истину «опредмечиваются» через метафору пути, по которому странствуют, скитаются платоновские правдоискатели.

Обыгрывается еще живая внутренняя форма слова «смысл» (от «мыслить»), его этимология: «Без думы люди действуют бессмысленно! – произнес Вощев в размышлении» («Котлован»); «В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда» («Котлован»).

Наблюдения над концептуализацией идеи смысла жизни в прозе Андрея Платонова свидетельствуют в первую очередь о том, что философская категория смысла общего и отдельного существования воплощается здесь метафорически-образно, как в художественном произведении. Андрей Платонов – очень русский писатель, и его представления о счастье и смысле жизни, прежде всего, русские: личное счастье как результат обретения человеком смысла жизни неотделимо от счастья всеобщего, а сам смысл жизни создается целями, выходящими за пределы индивидуального и корыстного бытия, и его ведущим «фактором» является любовь к ближнему.

Специфическими, индивидуально-авторскими чертами платоновской прозы выступают «конгломератность», неразделимость смысла жизни, счастья и истины, а также представления об «отраженном» смысле жизни, создаваемом «чужой любовью».

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

Схожі:

Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconМонография Волгоград «Парадигма» 2010
Специфичность универсального: идея справедливости в лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2010. – 299 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconЛингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности Коллективная монография Волгоград «Парадигма»
Лингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности: коллективная монография / под ред. О. А. Дмитриевой. Волгоград: Парадигма,...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев
Воркачев С. Г. Оценка и ценность в языке: Избранные работы по испанистике: монография. Волгоград: Парадигма, 2006. 186 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи Сборник научных трудов Волгоград «Парадигма»
Аксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи: Сб науч тр. / Под ред. В. И. Карасика. Волгоград: Парадигма, 2005. – 310 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре Монография
Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2009. – 190 с
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconМонография Волгоград «Парадигма»
Макаров 1990; Попов 2005 и пр.), но и в работах по национализмоведению и исторической энтологии (см.: Андерсон 2001, Вердери 2002,...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconВ. И. Карасик Языковые ключи Волгоград «Парадигма»
Адресуется филологам и широкому кругу исследователей, разрабатывающих основы интегральной науки о человеке
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАнтология концептов том 1 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconАнтология концептов том 2 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» 2011 iconС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Воркачев С. Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье» (русско-английские параллели): Монография....
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи