Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека icon

Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека




Скачати 393.96 Kb.
НазваФ. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека
Сторінка2/3
Дата24.06.2012
Розмір393.96 Kb.
ТипДокументи
1   2   3
экономический -кризис 1873—1874 гг. Ред."1

2 Здесь рукопись обрывается. Ред.






Р. Смит

^ ЧЕЛОВЕК МЕЖДУ БИОЛОГИЕЙ И КУЛЬТУРОЙ


Настоящая статья подготовлена автором на основе его монографии: The Fontana History of the Human Sciences. L.: Fontana Press. 1997.

На протяжении двадцатого века на Западе взгляды на роль биологического и культурного в природе человека резко расходились между собой. Смена мнений по этому вопросу напоминает колебания маятника от одного полюса к другому. Так, в 1900 году и ученые и широкая публика были убеждены в том, что сердцевина человеческой природы задана от рождения — в особенности, в той ее части, которая определяет индивидуальные и групповые различия. Но уже к 1930-40-м годам все большее число ученых разделяли мнение о подавляющем значение среды и верили в то, что разгадку человеческой природы даст культура. Агрессивная политика того времени (фашистские и националистические заявления о том, что ключ к социальным проблемам лежит во врожденных расовых характеристиках) только усиливала веру в важность культуры. В это же время политики в Советском Союзе делали акцент на историческом происхождении, гибкости и податливости человеческой натуры. Вплоть до 1970-х годов большинство на Западе стояло на той точке зрения, что понимание человеческих действий невозможно без знания культуры и законов развития общества. Однако в наше время сложившийся консенсус нарушен. Появляется большое количество работ, в которых утверждается приоритет биологии и наследственности в понимании социума и индивидов.

Думается, спор между биологией (или наследственностью) и культурой (или средой) в своей основе ложен. Наша конкретная "природа" формируется в результате развития человека в специфической исторической "культуре". Тем не менее, спор продолжается, и различия во взглядах на значение каждого измерения остаются весьма реальными. Разница во взглядах связана с ценностными различиями, и полемика часто оказывается весьма эмоциональной. Именно поэтому полезно заглянуть в историю этих дебатов. Существует много ее аспектов — например, можно говорить об истории понятия интеллекта и его измерения — но я остановлюсь лишь на одном: на том, как биологические категории привлекались для интерпретации феноменов культуры.

Людям на рубеже XIX и ХХ веков казалось, что теория эволюции установила, наконец, преемственность между природой и человеком, между естественными науками и науками о человеке. Принцип преемственности сторонники теории эволюции всегда считали наиважнейшим, хотя ясности в том, как его применять, у них не было. К тому же, многие — в том числе из тех, кто разделял теорию эволюции — не думали, что преемственность между человеком и животными означает, что человека следует изучать наравне с другими частями природы, а науки о человеке — считать отраслью естественных наук.

Характерные для XIX века спекулятивные реконструкции анатомической, психологической и социальной эволюции человечества привели к тому, что в начале следующего столетия эволюционные идеи оказались скомпрометированы в глазах многих гуманитариев. Работы Дюркгейма в социологии, Малиновского в социальной антропологии и Соссюра в лингвистике касались современных структур и процессов и исключали эволюционное измерение. Однако на науки о человеке продолжали оказывать влияние по меньшей мере две магистральные идеи XIX столетия. Во-первых, удерживала свои позиции вера в значение эмпирических методов; Малиновский, к примеру, защищая идею основанной на полевых исследованиях антропологии, опирался на взгляды философа науки и позитивиста Эрнста Маха. Во-вторых, биологию и науки о человеке продолжала связывать функционалистская установка — т. е. объяснение через отношение частей к целому: например, интерпретация отдельных действий людей через их образ жизни в целом или их положение в обществе. Такая объяснительная схема примиряла широкие философские представления о целостности с конкретными эмпирическими исследованиями и поиском объективных методов.

1Цит. по: Greene J.C. Darwin and the Modern World View. Baton Rouge: Louisiana State Univ. Press, 1961. Р. 101. Статью Ф. Добжанского "Мифы о человеческом предопределении и о tabula rasa" см. в этом номере: с. 5.

К середине века, однако, господствующее мнение резко разделило природу и культуру, биологию и науки о человеке как по интеллектуальным, так и по моральным основаниям. Как писал в 1930-х годах архитектор неодарвинистского синтеза Федор Добжанский, "некоторые биологи снова и снова ставят себя в смешное положение, навязывая такое решение социальных и политических проблем, которое основано на идее, что человек — это только животное. Какую опасность могут представлять такие ложные ключи к загадкам человека, показывают последствия всего одной ошибки — расовой теории"1. Подобные замечания, однако, не остановили попыток доказать с опорой на эволюционную теорию именно ту идею, которую критиковал Добжанский. Все же, тезис, согласно которому науки о человеке — это отрасль биологии, вплоть до 1970-х годов не получал широкого распространения.

2Ibid. P. 112

3Цит. по: Degler C.N. In Search of Human Nature: The Decline and Revival of Darwinism in American Social Thought. N.Y.: Oxford Univ. Press, 1991. Р. 209.

В середине века естественные науки и науки о человеке условно разделили свои полномочия: первые занимались природой, вторые — культурой. Сами эти категории, однако, вызывали вопросы. В самом деле: что такое "культура", если не "шапка", общий термин, в который включалось все то, что изучали гуманитарии и что не входило в естественные науки? Американский антрополог А.Л. Кребер (A.L. Kroeber, 1876-1960) в своем известном учебнике определил культуру как "набор феноменов, которые неизменно возникают там и тогда, где и когда человек появляется в природе... и которые необходимо изучать в сравнении, с равных позиций и без предвзятости"2. Однако эта формулировка, скорее, обозначала сферу исследования, нежели проясняла понятия. В 1952 году Кребер вместе с Клайдом Клукхоном (Clyde Kluckhohn) предпринял смелую попытку дать обзор значений слова "культура", разделив культуру и индивидуальное поведение как предметы разноуровневых объяснений. Авторы пришли к обоснованному выводу, что, хотя само понятие необходимо для классификации и объяснения человеческой активности, общая теория культуры отсутствует. Было или нет понятие культуры достаточно четким, — оно находилось в согласии с господствующим мнением, что науки о природе и науки о человеке (или культуре) различны. Еще один антрополог из США, Эшли Монтегю (Ashley Montague), писал, что у человека "нет инстинктов, потому что то, что он есть и чем стал, приобретено из культуры, из сотворенного им самим окружения, перенято у других людей"3.

В середине века акцент на культурном происхождении человеческой природы сохранялся, поскольку был связан с надеждами на улучшения в обществе с помощью "правильной" социальной политики. В этот период политику в таких странах как Нидерланды и Швеция определяли социал-демократы, задачей которых было попечение об общественном благосостоянии. В то же время страх перед биологическими объяснениями человеческих различий — наследие Третьего Рейха — заставил почти полностью замолчать теории об ином, не-культурном происхождении различий между людьми. В 1930-х годах в Великобритании, например, евгенические идеи были широко распространены среди специалистов; в числе выдающихся ученых, которые их поддерживали — статистик и биолог Рональд А. Фишер (Ronald A. Fisher), математик Пирсон (Pearson) и психолог Спирман (Spearman). На протяжении 1930-х годов эти идеи постепенно исчезают из публичного обсуждения. Когда позднее лидер Евгенического общества К. П. Блэкер (C. P. Blacker) попытался вновь привлечь внимание к деятельности Общества, ему пришлось сделать все возможное, чтобы отграничить проблемы научного исследования наследственности от политических вопросов государственного контроля за ней. И все же, идея о врожденном характере человеческих способностей и биологическом фундаменте человеческой природы получала авторитетную поддержку, в частности, в работах Берта (Burt) и Айзенка (Eisenck) о биологической основе интеллекта и личности.

В конце 1960-х годов аргументы в пользу биологии вновь стали занимать воображение публики и проникли в науки и человеке. Исследователи черпали вдохновение в естественной истории и глубоко укоренившейся традиции сравнивать человека и животных — традиции, существовавшей еще до Дарвина и получившей подкрепление в его работах. Хотя в XIX веке изучение животных и растений стало академической дисциплиной, любители природы (а иногда и ученые) продолжали интересоваться традиционной естественной историей. Исследования животных и растений в естественной среде, а также изучение индивидуальности животных, в особенности домашних, стали необычайно популярны, а исследователи получали видимое удовольствие от сравнения повадок животных и поведения человека. Зоопарк и сад стали местом, где сошлись вместе интересы ученых и общественности. В 1940-е годы новая наука — этология — объединила естественную историю, с ее терпеливым изучением поведения животных в натуральных условиях, и университетскую лабораторную науку. Затем, в 1970-е годы группа ученых-эволюционистов выступила с идеей социобиологии — дисциплины, призвавшей соединить теорию естественного отбора, этологию и знание о человеке; они намеревались включить науки о человеке в биологию. Социобиологи считали, что единства знания, отсутствие которого в науках о человеке столь очевидно, можно достичь лишь проводя последовательно идею о единстве человека и эволюционирующей природы, — иными словами, переосмысливая культуру с позиций биологии.

Корни этологии уходили в период до начала Первой мировой войны. Хотя модель научной биологии тогда задавали лабораторные исследования, отдельные ученые и знатоки естественной истории стремились к менее аналитическому, более непосредственному знанию о живой природе. В Англии Джулиан Хаксли (Julian Huxley, 1887-1975), внук "бульдога" Дарвина, Томаса Генри Хаксли (Thomas Henry Huxley), провел ставшее впоследствие знаменитым полевое исследование поведения птиц. Оскар Хейнрот (Oscar Heinroth, 1871-1945), в 1920-х годах бывший директором Берлинского зоопарка, выступил с критикой самой идеи зоопарков и подчеркнул разницу между поведением животных в дикой природе и искусственно сформированным поведением в неволе. Хаксли и Хейнрот придавали главную ценность "естественному" поведению животных, что было чуждо, например, американскому бихевиоризму и сравнительной (зоо-)психологии. Желание познать "естественное животное" находило параллели в морали и эстетической доминанте общества, которое отдавало предпочтение натуральному перед искусственным.

Это противопоставление с особой силой зазвучало в индустриально-урбанистическую эпоху. Коллега Хейнрота Якоб фон Икскюль (Jakob J. von Uexkull, 1864-1944), директор Гамбургского зоопарка между 1925 и 1944 годами, ввел понятие Umwelt — мира, доступного сенсорным и моторным возможностям животного. Изучение животных он понимал как творческое воссоздание ученым их мира. Подобные же идеи развивали датчанин Николас Тинберген (Nikolaas Tinbergen, 1907-1988) и австриец Конрад Лоренц (Konrad Lorenz, 1903-1989). Они разработали строгие способы наблюдения за животными, не подозревающими о присутствии человека, прояснили понятие инстинкта и начали исследования наследственных моделей поведения. Деятельность Тинбергена в Англии, куда он переехал после заключения в концлагере во время войны (ему была предоставлена кафедра зоологии в Оксфордском университете), способствовала выделению этологии в самостоятельную дисциплину. Впоследствие она стала взаимодействовать с американской сравнительной психологией. Что касается Лоренца, то благодаря своим занимательным историям о животных ("Er redete mit dem Vieh, den Vogeln und den Fische", 1949, в русском переводе — "Кольцо царя Соломона"), а также многолетним исследованиям серого гуся, — он приобрел широкую аудиторию по обе стороны Атлантического океана.

4Лоренц К. Агрессия (так называемое "зло"). М: Прогресс, 1994. С. 6.

В карьере Лоренца отразилась моральная и эстетическая неоднозначность критики, которая была адресована современной цивилизации и упрекала ее в "неестественности". Когда Лоренц сравнивал домашних животных с дикими и отмечал потерю у первых инстинктивной жизненной силы, это было комментарием к тому, что и он, и многие другие воспринимали как исчезновение из современной жизни "естественных" ценностей. Руководствуясь идеалистическими мотивами, разочаровавшись в индустриальной цивилизации и, возможно, на какое-то время поверив партийным ораторам, что немцы смогут вернуться к своим "естественным корням", в 1930-х годах Лоренц вступил в нацистскую партию. В 1940 году он получил место в университете Кенигсберга. В своих тогдашних статьях он связывал биологические теории с нацистскими интересами, в частности, со стремлением очистить Volk (народ) от дегенеративных тенденций. Он проводил параллель между "чистотой природы" и идеалами "очищения", которые часть интеллектуалов связывала с национал-социализмом. Его работы, однако, не получили партийной поддержки. В 1939 году Лоренц сравнивал одомашнивание животных с вредным влиянием жизни в городах, а в 1963 году — интерпретировал политическую активность в терминах нарушений агрессивных инстинктов. "Агрессия, — писал он, — это такой же инстинкт, как и все остальные, и в естественных условиях так же, как и они, служит сохранению жизни и вида. У человека, который собственным трудом слишком быстро изменил условия своей жизни, агрессивный инстинкт часто приводит к губительным последствиям... Этология знает теперь так много о естественной истории агрессивности, что уже позволительно говорить о причинах некоторых нарушений этого инстинкта у человека"4.

За книгой Лоренца об агрессии последовала серия исследований таких авторов, как Роберт Ардри (Robert Ardrey), Десмонд Моррис (Desmond Morris), а также более осторожных в выводах замечательных ученых — Робина Фокса (Robin Fox) и Лионеля Тайгера (Lionel Tiger). Все они находили у животных человеческие черты, такие как агрессивность, территориальные притязания, способность к выражению эмоций. Эти работы собрали свою аудиторию, — невзирая на критику, а может быть, как раз из-за нее: со стороны гуманитариев, которые подчеркивали значение социальных и политических детерминант человеческих действий и опыта. Отыскать основу для человеческих действий за пределами политики, дать прочный фундамент человеческой природе, — это стремление, и без того привлекательное, нашло поддержку в риторике об объективном биологическом наблюдении. Сторонники новой, биологической, антропологии обвинили своих критиков в бездумном отвержении биологического измерения и назвали их "левые" симпатии в политике примитивным "коленным рефлексом". Критики, в свою очередь, заявляли, что биологический детерминизм на руку тем, кто хочет оправдать существующее политическое неравенство и социальную несправедливость. Эта полемика проходила одновременно с дебатами о коэффициенте интеллекта и о наследствености, и многие ученые участвовали и в той, и в другой дискуссии.

5Wilson E.O. On Human Nature. Camb., MA: Harvard Univ. Press, 1978. Рр. X, 5, 96, 80.

Именно на этом фоне появилась книга Эдварда О. Уильсона "Социобиология: новый синтез" (Wilson E.O. Sociobiology: The New Synthesis, 1975), за которой последовала полемическая, предназначенная для широкой аудитории работа "О человеческой природе" ("On Human Nature", 1978). Уильсон — биолог из Гарвардского университета, специалист по социальной жизни муравьев — задался целью создать новую науку — социобиологию, которую он определил как "систематическое исследование биологической основы всех форм социального поведения, у всех организмов, включая человека". Амбиции Уильсона впечатляли: он собирался реформировать этику, гуманитарные и социальные науки, а также биологию человека, все это — на основе "подлинно эволюционистского объяснения человеческого поведения". Выбор термина "социобиология" ясно передавал его веру в то, что общественные отношения могут быть поняты биологически, иными словами, что в основе их лежат, по выражению самого Уильсона, стратегии "человеческого животного" на выживание. Он считал, что использование знания, полученного биологией, — одна из самых передовых стратегий, которые может предложить сама природа. "Наука, — писал он, — скоро сможет изучать происхождение и значение человеческих ценностей, лежащих в основании этических заповедей и большей части политической практики". В конечном счете, считал Уильсон, даже научному разуму, однако, придется столкнуться с ограничениями, накладываемыми нашей эволюционной наследственностью. Только она определяет "базовые правила человеческого поведения", — или, по-другому выражаясь, "существует предел, лежащий, может быть, ближе, чем нам дано осознать, за которым биологическая эволюция начнет поворачивать культурную эволюцию вспять"5.

В своих публикациях Уильсон конкретизировал те способы, с помощью которых, как он полагал, на основе теории естественного отбора можно предсказывать человеческое поведение. К примеру, социобиологи объясняли запрет на инцест и стремление женщин выходить замуж за более богатого и знатного (или, по крайней мере, за равного) по положению и состоянию мужчину как составной элемент наследственной стратегии. Таковой они считали стратегию сообщества охотников и собирателей на избегание вредных последствий близкого скрещивания и увеличение способности к воспроизводству. Уильсон также сравнивал подобные современные сообщества с ранней стадией эволюции человечества. Он выбрал четыре категории поведения: агрессию, секс, альтруизм и религию, назвав их "элементарными", и предложил анализировать каждую как часть наследственной стратегии социального животного на выживание.

6Ibid. P. 167.

Подобно многим натуралистам и специалистам по общественным наукам в XIX веке, Уильсон считал, что приобретенное в эволюции знание, которое на современном языке он называл знанием генетических стратегий, лежит в основании всей науки и служит руководством к действию по общему благосостоянию. "Гены держат культуру на поводке. Поводок этот довольно длинный, но он с неизбежностью будет сдерживать ценности в соответствии с их влиянием на генетический пул... Человеческое поведение — как и более глубоко лежащая способность эмоционального реагирования, которая нас побуждает и нами руководит — это циклическое устройство, посредством которого генетический материал человека был и будет сохраняем в неизменности. Доказать, что нравственность имеет более важное конечное назначение, невозможно"6. Уильсон со своими единомышленниками-социобиологами считали генетические стратегии самым важным "краеугольным основанием" человеческой природы и интерпретировали нравственность — как и культуру вообще — только в ракурсе ее значения для эволюции.

Для многих критиков социобиологии подобные высказывания были актами откровенного дисциплинарного империализма, более того, грубого сведения человеческой сущности к единственному "краеугольному" биологическому измерению. Так как Уильсон и другие социобиологи писали в том числе и для широкой аудитории, утверждая, что их наука может оказаться важной для принятия политических решений, то и полемика была острой. Критики связывали социобиологию с реакцией против левого либерализма 1960-х годов, который проповедовал свободный выбор образа жизни, а также с ростом в США влияния "новых правых", веривших в то, что крайний индивидуализм — это "естественное", нормальное состояние.

Одними из самых горячих противников Уильсона были феминисты — традиционные взгляды на гендер (gender), против которых они боролись, всегда опирались на привлекательность, которой для многих обладало все "природное". Консервативные авторы, напротив, были рады найти в социобиологии поддержку "естественности" таких феноменов, как гетеросексуальность, семья, собственность, стремление к материальному вознаграждению и идентификация с непосредственным окружением. Биологический взгляд, объяснявший происхождение этих ценностей природной эволюцией, был для этих авторов весьма привлекательным. Те же, кто стоял на либеральных или левых политических позициях, видели в нем отрицание социально-исторического характера человеческих ценностей, деятельности и институтов. Мнения биологов о работах Уильсона разделились: лишь немногие пытались рассуждать об общих вопросах, сосредоточась вместо этого на исследовании деталей поведения животных, динамики популяций и "работы" естественного отбора. Социобиология и биополитика, тем временем, выделились в самостоятельные дисциплины.

Нигде взгляды на человеческую природу и исследования животных не были так близки между собой, как в приматологии — дисциплине, изучающей обезьян и приматов. Интерес к этим "зеркальным отражениям" человека уходил в глубь прошлого, в период, предшествующий классификациям Бюффона и Линнея. Этот интерес проявился в дискуссии об эволюции — сам Дарвин был усердным посетителем Лондонского зоопарка — и отразился в экспериментах с шимпанзе, проведенных Кёлером (Koehler) на Тенерифе, и работах с шимпанзе Роберта М. Йеркса (Robert M. Yerkes), нацеленных на выяснение природы интеллекта. Подобно различию между этологией и сравнительной психологией, эти работы отличались друг от друга тем, чему в них отдавался приоритет — полевым или лабораторным исследованиям. Работы Йеркса, руководившего Лабораторией биологии приматов в Йеле (она была основана в 1930 году во Флориде как Лаборатория сравнительной психологии), способствовали возникновению в США интереса к обучению приматов. Основное внимание уделялось языку как критической способности, отличающей людей от приматов, точнее, тому, можно ли научить шимпанзе говорить. Одна обезьяна шимпанзе, Уошу, которая была в центре начатого в 1966 году в университете Невады проекта, стала знаменитостью. Хотя она могла использовать знаки, все упорные попытки научить ее естественному языку к успеху не привели, — что, казалось, подтверждало наличие дистанции между человеком и животными. В других работах сравнивалось развитие молодого шимпанзе и ребенка; исследователи так и не пришли к согласию по поводу результатов, и тема в целом породила разные точки зрения.

1   2   3

Схожі:

Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека iconЛекция 1 порядок действия закона украины «об охране труда». Введен в действие Постановлением Верховного Совета Украины от 14. 10. 1992 г
Охрана труда – это система правовых, социально-экономических, организационно-технических, санитарно-гигиенических и лечебно-профилактических...
Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека iconФормирование аналитических умений экспертизы условий труда в процессе эргономической подготовки будущих инженеров-педагогов: состояние проблемы постановка проблемы
Формирование аналитических умений экспертизы условий труда в процессе эргономической подготовки будущих инженеров-педагогов: состояние...
Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека iconРиторика в учебном процессе: системный подход
В свою очередь, образованность и культура в немалой степени определяются отношением к слову, мерой ответственности человека за собственные...
Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека iconТематика и календарный план лекций по охороне труда в фармации для студентов 5 курса фармацевтического факультета
Организация охраны труда в фармацевтической отрасли как составляющая системы охраны труда в государстве. Научные основы проектирования,...
Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека iconТема урока. Зарождение и развитие физики как науки. Роль физического знания в жизни человека и общественном развитии. Методы научного познания
Цель: познакомить учеников с основными вехами в истории развития физики; показать значение физики в общественном развитии и жизни...
Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека iconСправочник по дисциплине специальность: 0104 „Финансы" 0106 „Учет и аудит" 0105 „Банковское дело"
Курс «бжд» базируется на знаниях психологии, физиологии человека, охраны труда, экологии, гражданской обороны и должен научить студентов...
Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека iconТеоретические аспекты формирования профессионально-практической компетентности будущих инженеров-педагогов в процессе производственной практики постановка проблемы
Ссиональной подготовки, а именно: не только обеспечение потребностей государства специалистами разных профессий и уровней квалификации,...
Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека iconЛабораторные работы, их роль в учебном процессе и особенности проектирования
На лабораторных занятиях учащиеся воспринимают, наблюдают, исследуют явления природы, технические и другие процессы, изучают объекты...
Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека iconВ. Богомол Научный руководитель – канд пед наук, доцент А. И. Киктенко Николаевский государственный аграрный университет студент как субъект учебной деятельности
Студенческий возраст – это возраст расцвета физического и умственного развития человека. В этом возрасте происходит активизация деятельности,...
Ф. Энгельс роль труда в процессе превращения обезьяны в человека iconМинистерство здравоохранения украины харьковский национальный медицинский университет кафедра анатомии человека Заведующий кафедрой – профессор А. А. Терещенко материалы по анатомии человека
Материалы по анатомии человека для подготовки к практическим занятиям, итоговому модульному контролю «Модуль Анатомия опорно-двигательного...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи