Методика и техника психоанализа icon

Методика и техника психоанализа




НазваМетодика и техника психоанализа
Сторінка1/2
Дата30.07.2012
Розмір0.57 Mb.
ТипДокументи
  1   2
1. /Феничел Методика и техника ПА.docМетодика и техника психоанализа

Отто Феничел

Методика и техника психоанализа


Перевод Е. Богачевой


Глава III. ПЕРВЫЕ АНАЛИТИЧЕСКИЕ ШАГИ – ДИНАМИКА И ЭКОНОМИКА ИНТЕРПРЕТАЦИИ До настоящего момента мы определили каким образом, в принципе, происходит психоанализ: он вскрывает «дериваты» бессознательного как таковые и, вследствие этого, влияет на способность переживать эти «дериваты», которые становятся все менее и менее искаженными. Постепенно он сталкивает «Я» с ранее вытесненным материалом и устраняет пропасть между этим изолированным содержанием и личностью в целом. Он позволяет вытесненным инстинктам подняться на уровень развития, которого достигло тем временем «Я», превращая инфантильную сексуальность во взрослую и, таким образом, обеспечивает хорошо отрегулированную экономию сексуальной энергии. Он приводит к «осуждению» некоторых инстинктивных удовлетворений со стороны разумного «Я» и, в конечном итоге, к сублимациям. Все остальное несущественно. Каковы практические детали этого процесса? Что происходит после того, как пациент ложится на кушетку? Здесь я делаю отступление, чтобы задать еще один вопрос: должен ли пациент вообще ложиться? Преимущества обычной для пациента позы, рекомендованной Фрейдом, очевидны: она позволяет пациенту относительное расслабление и облегчает его разговор о неприятных вещах, поскольку он не видит аналитика, а сам аналитик избавлен от неудобства быть вынужденным контролировать выражение своего лица. Этим преимуществам противостоит недостаток: соблюдение предписанного «ритуала» производит «магическое» впечатление и в этом смысле может быть неверно истолковано пациентом. Однако мы знаем, что преимущества в целом перевешивают, хотя мы можем и должны проявлять гибкость в применении всех технических правил. Все позволительно, если знаешь, зачем. Не внешние меры, а контроль за сопротивлением и трансфером является критерием оценки того, является ли процедура аналитической или нет.4 Любая из следующих двух причин может побудить к отступлению от обычной позы. Во-первых, пациент может не захотеть ложиться. Как правило, мы не поддаемся сопротивлениям, а анализируем их. Однако в этом правиле есть исключения: если у пациента агорафобия, перед началом анализа мы не потребуем от него переступить через свой страх и выйти на улицу. Мы должны оценить, в какой степени пациент может выдержать противодействие его фобическим ограничениям. Если у нас сложится впечатление, что пациент не может лечь и скорее откажется от анализа, чем ляжет, можно позволить ему сидеть. Затем мы должны проследить, чтобы у него не было возможности строго придерживаться своих фобических воздержаний с целью обретения чувства безопасности; мы должны настаивать, чтобы эта тема обсуждалась. Во-вторых, пациент слишком горит желанием ложиться. Магический характер лежачего положения может быть использован для сопротивления таким образом, что анализ и внешняя реальность будут изолированы друг от друга, и пациент будет смутно чувствовать, что его слова когда он лежит, не имеют значения, когда он встает. Некоторые пациенты, будучи в жизни робкими, становятся наглыми на кушетке. Так, анализ может внешне протекать спокойно, но фактически только при условии, что пациент лежит. Исключительное применение этой позы может свести на нет эффективность, которая с ее помощью обычно достигается. Подобно тому, как некоторые пациенты до или после аналитической сессии идут в туалет, или совершают какое-то другое особенное действие, отделяющее аналитический час от остальной жизни, так и внешняя обстановка анализа служит такой же цели. Аналитик должен интерпретировать сопротивления, принимая во внимание эту цель. Во многих случаях мы поддерживаем интерпретацию, прося пациента сесть, и показываем ему, какие новые ощущения появляются у него в новой позе. Часто сообщения о том, что анализ может проводиться и сидящим пациентом, бывает достаточно, чтобы пациент понял, что для него «анализ» и «реальность» отличаются, и фактическое изменение позы уже не требуется. Фрейд отмечал, как важно пресекать попытку некоторых пациентов разделить визит к аналитику на «официальную» и «неофициальную» части путем обращения к аналитику по истечении часа с какими-то дополнительными словами. Эту попытку следует пресекать, согласно Фрейду, перенося «неофициальные» замечания на следующий «официальный» час. Но не менее часто для устранения сопротивления изоляции бывает полезной и противоположная мера. Продолжение, даже минутное, интерпретации или беседы, начатой в течение сессии, после того, как пациент уже встал, часто является эффективной демонстрацией того, что анализ распространяется на всю жизнь пациента, даже когда он уже не лежит на кушетке. Теперь вернемся к нашему вопросу: что происходит после того, как пациент ложится? Он начинает говорить. Как мы знаем, он может говорить все, что захочет. Если у него есть симптомы, в большинстве случаев он начнет с них, либо с действительных проблем, которые его беспокоят. Если ничего из этого у него нет, он начнет с пустяков, которые заботили его в самом начале аналитической сессии. Среди обсуждающихся тем преобладают симптомы и проблемы, поскольку пациент осознает, что он обратился к психоаналитику с определенной целью. Если он переусердствует, говоря о своих симптомах, и никак не сможет уйти от сознательного описания своих проблем, мы определяем это как сопротивление, с которым надо особо заниматься. Но даже не говоря об этом сопротивлении, остается фактом, что «свободные ассоциации» пациентов всегда сохраняют свойства, определяемые осознанным пониманием цели всего анализа. Это понимание, стремление выздороветь очень важно как мотив для преодоления сопротивления. Его значение можно наблюдать в случаях, когда это понимание отсутствует. Тогда необходимо, еще до начала анализа, вычленить из всего «Я» пациента патологические элементы поведения, которые еще не ощущаются как патология. Если разумная часть «Я», из которой можно выделить этот компонент, тоже отсутствует, тогда анализ в принципе невозможен, и требуется предшествующая анализу воспитательная работа для формирования такого разумного «Я». На практике, тем не менее, никогда не встречается полного отсутствия такой части «Я», и начальные аналитические шаги с целью постепенного расширения сферы «Я» можно предпринять, опираясь на присутствующую его часть. Это представляется мне единственной возможностью. Я не понимаю, что имеется в виду, когда говорят о «внезапной атаке на пациента», в ходе которой обеспечивается прямой контакт с его «Оно». Несомненно, бывает также и патологическое желание выздоровления. Нунберг посвятил этому свою работу. Оно заключается в надеждах пациента на чудо: а) он стремится к укреплению своего невротического равновесия; б) он надеется на удовлетворение аналитиком своих детских желаний. Со ссылкой на вышесказанное, можно утверждать, что многие люди не устанавливают с другими реальных объектных отношений, а просто используют других людей для разрешения или облегчения своих внутренних душевных противоречий. Например, вызывающий человек вынуждает другого на плохой поступок по отношению к себе, чтобы воспользоваться этим поступком как оружием против своего «сверх-Я»; другой, по той же причине, ищет подтверждений любви к себе, чтобы это послужило ему прощением со стороны осуждающего собственного «сверх-Я»; лжец призывает своего собеседника в свидетели интрапсихического конфликта между запоминанием и тенденцией к вытеснению. Иногда любовь используется для удовлетворения разнообразных нарциссических потребностей и для ослабления внутрипсихического возбуждения. В этих же целях пациент может использовать и аналитика. Он не хочет, чтобы анализ освободил его от костылей, на которые опирается его бывшее невротическое равновесие. Он ожидает еще более крепких костылей. Примером того, что пациент надеется получить от анализа исполнение своих детских желаний, является его ожидание, что «выздоровление» наконец удовлетворит его раннюю потребность в мести. Сюда можно отнести описанные Фрейдом «исключения», когда пациенты предполагают, что после «выздоровления» они получат от судьбы особые вознаграждения, которых, как они считают, заслуживают. В частности, встречаются женщины, которые ожидают, что после анализа у них наконец появится пенис. Такие патологические желания выздоровления могут способствовать анализу в качестве мотивов для преодоления сопротивлений, но только в некоторой степени. В какой-то момент элемент иррационального, содержащийся в них, становится сопротивлением. Райх однажды высказал мнение, что произнесение запретных слов само по себе может иметь целебный эффект, благодаря вере во всемогущество слова. Но аналитик не всемогущ. Если он полагается на веру во всемогущество как на фактор исцеления, он попался в Харибду «парения» в своих эмоциональных переживаниях, не используя силу разума, и это может привести к неблагоприятным последствиям. То, что касается патологического стремления выздороветь, справедливо и в отношении так называемого позитивного трансфера. Между прочим, стоило бы усомниться, насколько точно разделение форм переноса на «позитивный» и «негативный». Формы трансфера, имеющего место у невротиков, характеризуются амбивалентностью: то есть они, как правило, и позитивны, и негативны одновременно, или, как минимум, они могут превращаться из одной в другую. Поскольку в анализе они отражают сопротивление, мы можем назвать их «иррациональным трансфером». Если, с одной стороны, мы должны обозначить как «рациональный» трансфер «целенаправленный», а позитивный трансфер, как отвечающий целям анализа, то такое определение покажется противоречивым, потому что трансфер связан с тем, что человек не реагирует разумно на воздействия извне, а привязывает их к ситуациям из прошлого. Так, позитивный трансфер, подобно патологической жажде выздоровления, может приветствоваться в течение длительного периода анализа как мотив для преодоления сопротивлений; но, поскольку это все же трансфер, то его импульсы относятся к объектам из детства, и поэтому должно наступить время, когда эти же трансферентные импульсы станут сопротивлением, и их истинная взаимосвязь должна быть показана пациенту. Патологическое понятие о выздоровлении может в некоторых случаях действовать как сопротивление с самого начала анализа. Так происходит, когда защита, направленная против защитного импульса, направляется также против выздоровления, поскольку выздоровление означает удовлетворение запретного импульса. Многие «негативные терапевтические реакции» происходят из-за того, что пациент предпочитает «статус кво», насколько бы он ни был заполнен неудовлетворенностью, как меньшее зло по сравнению с выздоровлением, которое воспринимается им как опасное удовлетворение инстинкта. Возвращаясь к нашей основной теме, жажда выздоровления и понимание основной цели анализа всегда придают свободным ассоциациям пациента направленность самого общего плана. Кроме этого, мы с помощью фундаментального правила психоанализа стремимся, насколько возможно, устранить тенденции к целенаправленности. Однако я хотел бы возразить здесь мнению, тех, кто сомневается, хорошо ли обязывать всех будущих пациентов соблюдать фундаментальное правило5 уже на предварительной консультации или с самого начала первой аналитической сессии. Поскольку мы еще не знаем пациента, может оказаться, что мы возлагаем такую задачу на человека, страдающего broding манией, чем мы очень осложняем себе работу. Поэтому обычно я сначала просто говорю, что пациент должен побольше рассказать о себе, прежде чем я ему что-либо сообщу, и неразумно будет, если он не постарается быть в своих высказываниях абсолютно честным. Затем, вскоре можно подыскать момент, чтобы прояснить остальные правила в приемлемой для каждого индивидуального случая форме. Мне хотелось бы поддаться соблазну сделать еще одно отступление и перед обсуждением теории свободных ассоциаций рассмотреть другие вопросы, касающиеся предварительной консультации. Правило, согласно которому пациент не должен принимать в ходе анализа жизненно важных решений, я обычно излагаю только после того, как получше узнаю пациента и смогу быть уверен, что он бессознательно не воспримет такое наставление как родительский запрет или даже угрозу кастрации. Конечно, хорошо, когда изложение этого правила происходит как можно раньше для пациентов, имеющих тенденцию к «отыгрыванию», поскольку может оказаться слишком поздно, когда некий существенный вопрос уже будет выражением некоторого бессознательного конфликта. Другой вопрос заключается в толковании правила, что «аналитическое лечение должно осуществляться, насколько это возможно, в условиях абстиненции». Я считаю, что в отношении этого правила невозможно какое-либо непонимание. Симптом является замещением чего-то вытесненного, и когда, взамен этого, пациента манит другой, немного более приятный суррогат, он с радостью принимает его и удовлетворяется им. Вспоминается уже приводившаяся здесь работа Glover относительно «искусственных компульсивных неврозов, истерии и паранойи». Это особенно справедливо в отношении трансфера. Если анализ становится игрой любого рода, если ежедневная сессия сама по себе является удовлетворением для пациента, тогда он станет лишь держаться за этот «кусочек» удовольствия и ничто не будет побуждать его двигаться вперед. Поэтому аналитик не должен давать своим пациентам никакого «трансферентного удовлетворения». («Подыгрывать» трансферентным действиям пациентов противопоказано также и по другим причинам, которые будут обсуждаться позднее). Исполнение того, чего больше всего желает пациент в ходе анализа, будет препятствовать дальнейшему ходу анализа, и в этом ему должно быть отказано. В случаях с пациентами, которые «отыгрывают», такое неполное «временное удовлетворение», но иногда прорывается вне аналитической ситуации. Если нам удается показать пациенту, что такие действия относятся к сопротивлению, то все в порядке; если же нет, то при определенных обстоятельствах мы в подобной ситуации будем взывать к «правилу абстиненции» и посоветуем ему воздержаться от обсуждаемых поступков. Таким же образом мы должны на определенной стадии психоанализа убедить пациента, страдающего фобией, испытать неприятные ощущения фобической ситуации. Особую проблему в этом плане представляют извращенцы и наркоманы, поскольку их симптомы сами по себе способны доставлять удовольствие и уже дают заряд «суррогата удовлетворения»; и такую же ситуацию мы наблюдаем при обычных невротических симптомах, когда имеют место «вторичные выигрыши». В этих случаях мы можем посоветовать пациенту воздержаться от действий, которые наносят вред анализу, но следует помнить, что этот совет сначала может быть выгоден пациенту, пока он не знает никаких других форм удовлетворения. Если бы он мог отказаться от своих симптомов просто по команде, ему бы не нужен был анализ. Но нам также известно другое толкование «правила абстиненции», нежели изложенное мной. Есть аналитики, которые хотят полностью запретить своим пациентам всякую сексуальную деятельность или, по крайней мере, сексуальные действия в определенных обстоятельствах, как например, внебрачные или добрачные половые контакты. Чего они на самом деле ожидают от такого положения? Неужели они верят, что могут запретом погасить физиологическую потребность? Считают ли они желательным отменить и окружить атмосферой запрета ту самую функцию, которую аналитик стремится восстановить свободной от запретов, наблюдая за процессом этого освобождения? Неужели они верят, что продвигают анализ, возрождая запреты родителей и других воспитателей, которые подтолкнули пациента к неврозу? Такие запреты особенно часто звучат в отношении мастурбации. Но, к сожалению, аналитик не может так запросто устранить препятствие своей работе. Если мастурбация мешает анализу, нам следует анализировать связь между мастурбацией и анализом. Мы возвращаемся к прежде поставленному нами вопросу: чего мы ожидаем от фундаментального правила? У людей всегда есть множество бессознательных импульсов, которые стремятся к выражению, постоянно пробивая себе путь к сознанию и активности, а также к другим, защитным, тенденциям «Я», действующим в противоположном направлении. В эту игру сторон постоянно вмешиваются реальные стимулы. Ни один из этих стимулов не свободен от связи с бессознательными импульсами, которые непрерывно ищут себе «представителей». Поэтому в результате действия нейтральных внешних стимулов, в зависимости от обстоятельств, либо возникает дериват6 бессознательного импульса, либо, в случае если его роль раскрыта, он становится опять объектом защиты. Эти связи между внешней реальностью и бессознательными импульсами особенно сильны у невротика. Для невротика как раз и характерно отсутствие вообще адекватных реакций на внешние стимулы, но он всегда реагирует согласно определенным паттернам или способами, усвоенными в детстве. Если поступки, импульсы и ассоциации человека всегда подпитываются как внешней реальностью, так и прошлым, то у невротика прошлое всегда доминирует, потому что, не проводя достаточного разграничения между ними, он всегда неверно понимает настоящее в смысле неразрешенного прошлого, и это касается как его настоящих инстинктивных импульсов, так и внешней реальности. В комбинацию прошлого и настоящего, дериватов, стремящихся к выражению, и принципа внешней реальности, определяющего, что разрешено выразить в данный момент, постоянно вмешивается «Я» как представитель реальности, со своими конкретными представлениями о цели. Желание что-то сказать или сделать в данный момент подавляет все импульсы, не связанные с этой целью. (В психологии маниакальных расстройств определенную проблему представляет отсутствие такого подавления, определяемого сиюминутной целью). «Я» постоянно выбирает, видоизменяясь, между непрерывно возникающими многочисленными импульсами. Fuchs справедливо отмечает, что мы должны говорить не о «работе сновидения», а скорее о «работе бодрствования», поскольку «психические события», происходящие в соответствии с первичным процессом, относительно автоматизированы, но «Я» постоянно вмешивается с особой затратой энергии, чтобы подвергнуть эти психические события вторичному процессу. Соблюдая фундаментальное правило, мы пытаемся, насколько возможно, остановить контролирующую деятельность «Я», описанную выше. Тогда «дериваты» бессознательного как таковые должны легче выявляться. В то же время, мы стараемся исключить специальные внешние стимулы, которые могли бы повлиять на импульсы пациента в определенном направлении или привести к нежелательному выбору из их числа. Когда аналитик, путем вызывающих раздражение замечаний, провоцирует проявление у пациента эмоций, мы не можем квалифицировать этот эмоциональный всплеск как «трансфер», во всяком случае мы не сможем выявить как таковой элемент трансфера, который, конечно, будет присутствовать и в этом аффекте. Когда, например, мы стремимся показать пациенту, как некоторые черты его характера, проявляясь в реальности, служат сопротивлению, и с этой целью мы их имитируем, тем самым мы вполне можем задеть его нарциссические чувства. Если он тогда рассердится, мы таким образом не «высвободили его негативный трансфер», а просто рассердили его. Что же мы наблюдаем в том случае, когда пациент искренне стремится устранить свои «целенаправленные тенденции», следуя фундаментальному правилу свободных ассоциаций? Конечно, тогда мы можем устранить большую долю вмешательства «Я», но не самое сильное. «Сопротивления» остаются. Точнее, те защиты против инстинкта, которые были патогенными, недоступны сознанию, и достаточно часто пациент не осознает их действие. Тогда мы можем заметить проявление конфликта, попеременное приближение и отступление бессознательного импульса. Пациент ничего не знает о том, что сказанное им отражает такой конфликт. Таким образом, мы видим, что «сопротивление» продолжает действовать даже тогда, когда применяется фундаментальное правило. Что такое сопротивление? Можно было бы сказать, что сила, которая вызвала патогенную защиту. Но не слишком ли такой ответ упрощает дело? Фрейд сказал, что существует пять видов сопротивления. Но деление на эти пять видов, как подчеркивал сам Фрейд, не является результатом систематизации. В принципе, я считаю, что можно придерживаться тождества «сопротивления» с «сопротивлением защиты», или, как говорит Фрейд, «сопротивлением вытеснения». Помня об этом, давайте исследуем четыре других вида сопротивления: 1) Сопротивления из-за вторичных выигрышей7, конечно, представляют собой нечто иное. Они часто продолжительны по действию и имеют решающее значение для техники анализа, но в конечном итоге они тоже имеют отношение к «Я» и скорее будут доступны сознанию. 2) Сопротивление трансфера не следует противопоставлять «сопротивлению вытеснения». Конечно, трансферентные действия часто выглядят как импульсы «Оно». Но то, что такие импульсы являются сопротивлением, происходит из-за разрушения контекста, к которому они относятся, из-за проявления их в неположенном месте и компромиссного характера, который они приобретают из-за вмешательства защищающегося «Я». 3) Сопротивление «сверх-Я», я полагаю, подобным же образом исходит не от «сверх-Я», а от «Я», которое пытается следовать подсказке со стороны «сверх-Я». Между «Я» и «сверх-Я» происходят многосторонние конфликты. Мы, в частности, совсем не можем объяснить феномены компульсивных неврозов, не допуская «двойного контр-катексиса»8 – одного против «Оно» и другого – против «сверх-Я». Сопротивление, исходящее от «сверх- Я», в основе своей является лишь разновидностью сопротивления вытеснения. 4) Остается так называемое сопротивление «Оно», о котором мы поговорим отдельно. Далее мы видим в свободных ассоциациях непрерывную борьбу между дериватами инстинкта и защитами, в которой трудно определить представленные симптомами феномены; преобладают повседневные пустяки из-за понимания основной цели, которая не отменяется. Один пациент сравнил начало каждого аналитического часа с высвобождением магнитной стрелки на компасе, которую до этого придерживали. Магнитная стрелка не сразу же поворачивается на Север, а колеблется из стороны в сторону, пока наконец не зафиксируется в нужном направлении. Здесь возможны два типа отклонений: магнитная стрелка может не зафиксироваться в определенном направлении, а продолжать колебательные движения или же, не колеблясь, она, как покажется, будет останавливаться слишком быстро, слишком прямо, слишком точно. Когда она не останавливается, ассоциации становятся разбросанными, пациент много говорит, но не приближается ни к одному бессознательному импульсу. Его замечания не сводятся ни к какому общему знаменателю. Это настоящее сопротивление, которое необходимо продемонстрировать. Оно может проявляться двояко: а) негативно: через особый страх (Reich признавал, что постоянная «поверхностность» разговора, ставшая чертой характера, соответствует «страху перед глубинами психики», который равнозначен страху падения, страху перед глубинами собственного тела и собственного возбуждения); б) позитивно: «поверхностная» беседа дает особый либидинозный или агрессивный выигрыш (например, пациент хочет досадить аналитику). Если в течение достаточно длительного времени ничего не говорится ни о неврозе, ни о реальных событиях, значит что-то не так9. Часто сопротивление такого рода принимает форму полного непонимания пациентом того, что следует также обсуждать и действительно значащие факты повседневности. Иногда здесь может оказать помощь демонстрация аналитиком «ассоциации». В некоторых случаях в ходе анализа ничего не говорится о повседневной жизни потому, что повседневная жизнь действительно не интересует пациента. Есть люди, которые настолько живут своими фантазиями, что даже не замечают фактов реальности. В таких случаях наша задача заключается в том, чтобы пациент осознал, что в основе такого восприятия фантазий и реальности лежит защита, но мы не должны поддерживать такое его поведение или, не обращая внимания на реальные факты, фантазировать вместе с ним о пенисе отца в материнском теле. Когда магнитная стрелка «слишком точно» фиксируется, пациент настолько озабочен конечной целью анализа, что он может и будет говорить только имея в виду эту цель, только в «соответствии с программой». Такая форма сопротивления особенно часто наблюдается у компульсивных невротиков и при иных расстройствах характера, когда в основном используется защита в форме изоляции. Им не удается бесконтрольно позволить мыслям плыть по течению. Мы уже видим, насколько важно в ходе анализа учитывать общие типы защиты, поскольку, если с ними не бороться, то их действие подрывает ценность всей проделанной иными способами работы. Как обычно выглядят наши первые попытки вмешательства, и чего мы теоретически от них ожидаем? С первых же произнесенных нами в ходе анализа слов мы «демонстрируем дериваты как таковые», причем сначала наиболее поверхностные из них. Обычно, сначала мы стараемся разделаться с общими изоляциями, показывая пациенту связи между событиями, чувствами и умышленными позами, связи, которые он ранее не замечал, хотя они и были очевидны. (Если они не настолько очевидны, чтобы даже неподготовленный пациент «вдруг» заметил их в результате простой демонстрации, тогда мы умолчим о них и прибережем их демонстрацию на потом). В поведенческом плане мы показываем такие связи, которыми рассчитываем прежде всего возбудить любопытство пациента. Всем этим мы всегда стремимся показать, что именно мы понимаем под «психической реальностью», с которой намерены работать. Далее, мы демонстрируем, по мере возможности, что в действительности пациент активно воспроизводит вещи, которые он, похоже, пассивно переживает. Сверх того, мы пытаемся подкупить его, показывая, как только представляется возможным, насколько выгоден может быть для него анализ. Мы начнем с демонстрации собственной ответственности пациента за воспроизведение событий, которые всего лишь кажутся ему происшедшими. Пациент старается полностью отпустить тормоза. Теперь все получается само по себе. Он не замечает, что это он сам вмешивается в поток своих импульсов. Цель анализа вообще заключается в том, чтобы сделать бессознательное доступным для «Я», то есть помочь «Я» понять, что нечто, пассивно пережитое им, на самом деле активно вызвано частью его самого. Афоризм «Где было «Оно», там будет «Я» означает, что за «Я» должно сохраняться право собственности на происходящее в бессознательном. Применительно к симптомам это понятие безусловно кажется невероятным для пациента в самом начале анализа. Поэтому попытки показать это в отношении симптомов противопоказаны (позже мы поговорим о «слишком глубоких интерпретациях»). Следует особенно подчеркнуть, что не только конверсионные симптомы, которые пациент считает соматогенными, но также и депрессивная меланхолия (в противоположность обычной нормальной грусти) или огромная тревога переживаются как абсолютно чуждые «Я», как вещи, осуществляющие насилие над «Я», которое в этой ситуации полностью пассивно. Так, в начале «скрытая деятельность» может быть выявлена в том, что выглядит «пассивно пережитым», только если мы стараемся в самом поверхностном плане вскрыть вмешательство пациента в собственные импульсы и поступки. Если мы еще раз посмотрим, как инстинктивные импульсы, стремящиеся к разрядке, сталкиваются с защитными импульсами, препятствующими разрядке, то мы увидим, что в анализе мы всегда работаем исключительно с последними, защитными импульсами. «Вы находитесь в состоянии сопротивления» – такая интерпретация часто поднималась на смех. Когда эта интерпретация произносится тоном, отражающим стремление взвалить на пациента ответственность за его трудности, тогда это действительно смешно. Но сказанная другим тоном, она будет верной интерпретацией и, в принципе, представляется мне первой правильной интерпретацией, которую следует сделать. Она воздействует на внимание пациента и открывает ему в нем самом то, чего он раньше не знал. В каждом конфликте вытеснения бессознательное «Я», разумеется, является бессознательным, но, тем не менее, оно более легко постижимо, чем вытесненный инстинкт. Иногда «суррогатные инстинктивные импульсы», которые кажутся более поверхностными, выявляются первыми, но эти суррогатные импульсы имеют два плана, и защитный план их «замещающего» свойства более легко доступен, чем их функция представлять исходное бессознательное. Против всего этого можно возразить. Бессознательный импульс, который пробивается к сознанию и подвижности, является нашим союзником, а защищающееся «Я» – нашим врагом. Но мы находимся в положении командующего, чьи войска отделены от его союзников вражеским фронтом. Чтобы объединить наши войска с силами союзника, вытесненного инстинкта, мы сначала должны прорваться к нему, и для этого нам нужен другой, доступный нам союзник, разумное «Я», которое следует отделить от защищающегося. Развивая эту метафору, мы сначала должны дезинтегрировать вражеские ряды с помощью пропаганды и одержать победу над его крупными соединениями. Преждевременные попытки пробиться к этому союзнику, инстинкту, ищущему разрядки, должны потерпеть неудачу. Компульсивный невротик, например, регрессирует до анально-садистического уровня в бегстве от требований его генитального Эдипова комплекса. Возникает вопрос: не следует ли нам на практике воспользоваться этим своим знанием и сразу начать с лечения существующего патогенного конфликта, генитального Эдипова комплекса? Подобный ход рассуждений, судя по всему, характерен для всех тех аналитиков, которые рассчитывают на успех вследствие «бомбардировки» пациента «глубокими» интерпретациями, то есть как можно быстрее сообщая ему о том, что аналитик сам увидел как патогенный конфликт. Это относится не только к Stekel и его последователям, но также и к тем аналитикам, которые с помощью первичной интерпретации детской игры надеются сформировать разумное «Я», когда его ранее вообще не было. При определенных обстоятельствах таким образом можно установить «контакт» с пациентом, то есть когда такая «глубокая» интерпретация действует как обольщение, но затем может в качестве обольщения претерпеть неудачу и вызвать со стороны пациента усиленные защитные меры. Так или иначе, в случае с компульсивным невротиком мы не можем начать работу с обсуждения или лечения генитальных конфликтов, поскольку эти конфликты больше пока не присутствуют, а замещаются анально-садистическими конфликтами. Мы не можем начинать с глубин, не разобравшись прежде с поверхностью. И, в принципе, то, что справедливо в отношении генитальности и анальности у компульсивного невротика, в равной степени справедливо в отношении инстинкта и защиты от инстинкта в каждом анализе. Однажды на семинаре один аналитик описал случай, когда анализ, казалось, зашел в тупик. Пациент вообще не мог больше говорить в течение аналитической сессии, потому что он был переполнен агрессивностью. Аналитик четко видел, что эта тенденция к агрессивности, оставшаяся от детства в неразряженном виде, теперь в перенесении была направлена против него. Но он не мог двигаться дальше. «Что мне делать?» – спросил он. «В течение нескольких недель я на каждой сессии говорю ему, что он хочет убить меня, но он не принимает эту интерпретацию». Подобная интерпретация в такой ситуации усиливает тревогу, а с ней и защиту «Я» вместо того, чтобы уменьшать ее. Правильной интерпретацией было бы следующее: «Вы не можете говорить, потому что Вы боитесь , что к Вам могут прийти мысли и импульсы, направленные против меня». Еще более вопиющий случай такого рода был, когда анализ стоял на месте из-за защиты пациента от его обострившихся агрессивных тенденций. Аналитик рассказывал: «Пациент вновь и вновь спрашивал меня, как долго это должно продолжаться таким образом, поскольку лечение, по всей видимости, не продвигается, то каков будет результат, и тому подобное». Я же все время говорю ему, что он хочет истязать и убить меня этими бесконечными вопросами, но ничего не меняется». В этом случае не только не дается интерпретация агрессии вместо защиты от агрессии, но кроме того, игнорируется тот факт, что вопросы пациента фактически обоснованны. Когда лечение, стоящее драгоценного времени и денег, заходит в тупик, пациент действительно имеет право спросить врача о положении дел, и пока это право не будет признано и не будет дан ответ, невозможно будет продемонстрировать трансферентный характер аффективных переживаний пациента – и сначала это делается только с точки зрения защиты. В симптомах, в суррогатных аффектах и иррациональной манере поведения очевидна эта борьба между более доступным защитным планом и менее доступным инстинктивным планом. Мы видим это на всех ее стадиях. Мы только тогда можем сделать ее доступной, когда она проявляется настолько, что может быть вскрыта на уровне сознания и предсознания. Иногда защитная борьба, высвечивающаяся в аналитическом материале, очевидна пациенту с самого начала; тогда мы можем обойтись без «первого акта» интерпретации, «изоляции наблюдающего «Я». Но работая с жесткими, аффективно замкнутыми, пассивно подчиняющимися, или вообще негибкими личностями, нет смысла говорить о содержании их защитных конфликтов – в таких случаях должна предшествовать «изоляция» конфликта защиты. В других ситуациях часто бывает важно, а при определенных обстоятельствах может иметь решающее значение, что та самая борьба, которую в один момент пациент может отчетливо увидеть, действует и в другой момент, когда она кажется пациенту всего лишь негибкой манерой поведения. В таких случаях, в том самом конфликте, который мы относительно легко можем интерпретировать в момент его действия, после изоляции от наблюдающего «Я» могут быть интерпретированы самые жесткие составляющие. Следующий случай иллюстрирует такую констелляцию. Поэт, критически настроенный по отношению к обществу, проходивший анализ в связи с оральными и анальными проблемами своего характера, выработал в своем творчестве оригинальный и крайне эффективный стиль. Его ирония носила характер «упрямого послушания», реализуемого путем выбора для критики высказываний, и наивным, простым способом, выявляя их обманный подтекст. Он особенно впечатляюще преуспел в этом в своей антирелигиозной деятельности. Конечно, его метод был, если разобраться, осознанным, но он не подозревал, что постоянно использует тот же самый «механизм противодействия с помощью упрямого послушания» и против собственного «сверх-Я», что в ситуациях, когда он считает себя «послушным», когда он действительно считает себя «глупым» в своей «простоте», он бессознательно является агрессивным и восстает против «обманного подтекста» мира взрослых. Это сформировалось уже тогда, когда он пошел в школу в возрасте шести лет и был вынужден сидеть рядом с горячей железной печкой. Жар был настолько неприятен, что он не мог сосредоточиться и только постоянно думал: «Когда так жарко, я ничего не могу понимать». Он никогда не жаловался ни на что, только всегда отставал в учебе. Он думал, что в школе должно быть так жарко, иначе учитель не посадил бы его на это место, и если он ничего не понимал, так это из-за собственной глупости. В ходе анализа было необходимо показать ему, что механизм, который он активно и сознательно использовал в целях творчества присутствует и в другие, неконтролируемые им моменты, когда проявляются его определенные характерологические особенности. «Оттаять» такие «замороженные» конфликты между инстинктом и защитой и сделать так, чтобы вместо автоматического разыгрывания конфликта он был вновь пережит, является основной задачей анализа. Поскольку по многим позициям исходный патогенный конфликт привел к некоторой хронической трансформации «Я», которая раз и навсегда отвечает за это и избавляет индивида от последующих, более острых форм защиты, требующих больших затрат энергии. Следует ли, таким образом, нам полагать, что каждый компульсивный тип должен в ходе психоанализа пройти через острые приступы тревоги? Нет. Я считаю, что ему не обязательно фактически переживать эти приступы тревоги во всей их остроте. Но ему не следует переживать их только потому, что в ходе анализа этого можно избежать с помощью правильной дозировки. По-моему, основополагающим является то, что он действительно проходит через тревогу, ранее вытесненную с помощью его компульсивного характера. Но восстановление мобильности там, где появилась ригидность, не должно происходить внезапно, потому что в анализе требуется постепенность мобилизации. Приступы тревоги в случае с бывшим компульсивным невротиком могут действительно иметь место в ходе анализа, и их не следует опасаться. Но нам не очень нравится, когда аналитики отдают слишком большое предпочтение таким «всплескам». Мы не должны провоцировать «срывы» и не должны серьезно ранить нарциссизм пациента, долгое время передразнивая его черты. С такими условиями мы опять обращаемся к Харибде излишних действий. Практически существуют два противоположных типа защиты: бегство в театральность, магию, прямую либидинозную деятельность (в основном феминную или мазохистскую) и «бегство в здоровье», от фантазий – в трезвую реальность и, в конечном итоге, к словам, оторванным от переживаний (хотя позже вновь катектированным аффектом). Когда пациент слишком «спокоен» на психоанализе, сначала нельзя понять, действительно ли аффективные переживания отсутствуют или подавляется слишком сильный аффект. Совсем как во фрагменте сновидения, лишенном аффекта, сначала невозможно сказать, то ли аффект относительно незначителен, то ли проявлению его значимости просто мешает контр-катексис. Два сцепленных локомотива на полном ходу, тянущие в разные стороны с одинаковой силой, не сдвинутся с места, как и два других, не работающих вообще. Но подобно тому, как по потреблению угля можно прояснить, насколько это предположение верно, так и по затратам энергии определяется истинное положение дел с пациентом. Спокойствие, как форма защиты, утомляет пациента, либо его защитная природа будет проявляться в полной или частичной мышечной ригидности. Например, пациент может в такой форме сообщить, что у него все в порядке с перистальтикой кишечника, что это сообщение надо будет расценивать как признак неразрешенных анально-эротических конфликтов точно так же, как и сообщение о хронических запорах или поносах. В таком случае ассоциации настолько же типично «упорядочены», что не подлежит сомнению, что сначала их нужно привести в беспорядок, чтобы позже добиться настоящего порядка. Здесь можно вмешаться с небольшим отступлением. Alexander охарактеризовал как «невротический характер» человека, побуждаемого постоянно его неразрешенными детскими конфликтами к неадекватным поступкам в действительности. Alexander утверждал, что на тип невротического характера можно успешнее воздействовать анализом, чем на симптоматического невротика, потому что последний регрессирует от аллопластического10 способа реагирования к аутопластическому, и после успешного анализа он должен сначала набраться мужества, необходимого для перехода к действиям в реальной жизни. При неврозе характера такой необходимости не существует, поскольку там так или иначе происходит отыгрывание. Этой точке зрения я хотел бы возразить. Псевдо-аллопластическое реагирование при неврозе характера можно превратить в здоровую аллопластичность только, если прежде трансформироваться в «невротическую аутопластичность» и затем пройти психоанализ как при обычном симптоматическом неврозе. Внутренние конфликты, которые выкристаллизовываются в ложных объектных отношениях, сначала должны быть трансформированы опять во внутренние конфликты и быть разрешены в этом виде, после чего только на их месте могут возникнуть нормальные объектные отношения. То, что было сказано выше об опорожнении кишечника, относится и к половой потенции. Сообщение пациента о том, что он способен достичь полного сексуального удовлетворения, должно расцениваться скептически, как утверждение того, что существуют неврозы при полной сохранности оргазмической способности, что теоретически вообще исключено. Такие случаи неоднократно и подробно обсуждались на семинарах аналитиков, и всякий раз выявлялась относительная недостаточность оргазма. Достаточно легко определить, что именно нужно «размораживать», – это является текущей задачей анализа. Гораздо труднее решить эту задачу и найти слабые на данный момент звенья системы, слабые места невротической защиты и, следовательно, определить место и время, когда борьба между инстинктом и защитой наиболее действенна. Это всегда предполагает уничтожение вытеснения, устранение изоляции или обращение последствий конфликта в верное направление. «Топографической» формулой интерпретации было то, что она должна «сделать бессознательное осознанным». Правильное угадывание и обозначение бессознательного смысла невротического симптома может иногда привести к его исчезновению, а иногда и нет. Особенно этот результат зависит от того, насколько действительно удается обозначением бессознательного смысла добиться каких-либо динамических изменений на уровне инстинктного конфликта. Поэтому более корректной динамической формулой будет то, что мы должны «устранять сопротивления». Анализ сопротивления развился из анализа интерпретации. То, что недостаточно обозначать конфликты, особенно проясняется в следующей, часто повторяющейся ситуации: пациент говорит, причем не без эмоций, а с чувством, адекватным его действительно значимым конфликтам. Например, обсуждается ситуация трансфера и одновременно в поведении пациента происходит дублирование того, о чем говорится, поступки без слов на другом уровне. Затем должно быть озвучено то, как пациент воспринимает интерпретацию и реагирует на нее, какие чувства он испытывает во время разговора. Если интерпретация симптома впечатляюща, когда она дается в связи с новым изложением симптома в трансфере, то еще более она впечатляет, когда во время интерпретации какого-либо феномена перенесения аналитик может отметить, что в поведении пациента, о котором он особо не задумывался, еще раз воспроизводится то же самое. Возможность говорить о чем-то, не осознавая, насколько это реально, лежит в основе определенного типа сопротивления. Бывают пациенты, которые сознательно или бессознательно формулируют высказывания, не замечая, или действительно бессознательно не желая замечать, что за этими словами стоят динамические силы, на которые мы, конечно, можем воздействовать только с помощью слов. В подобном случае мы должны не беседовать с пациентом о его конфликтах, а должны показывать ему, как он пользуется беседой. Другие пациенты убегают от одной инстинктивной позиции к противоположной; и тогда опять же мы должны спрашивать, какая из них наиболее реальна. Мы, например, не должны спрашивать, следует ли нам «начать с интерпретации гетеросексуальности либо гомосексуальности». А интерпретировать как раз следует колебание между двумя позициями как форму защиты. С экономической точки зрения динамику интерпретации можно прокомментировать, исходя из нескольких общеизвестных правил: а) «Всегда следует начинать интерпретацию с поверхности». А как же иначе? Каким еще образом можем мы проникнуть в глубины, если не начинать с поверхности? Анализ всегда должен проникать на уровни, доступные «Я» в данный момент. Когда интерпретация неэффективна, мы часто спрашиваем себя: «Как бы я мог интерпретировать глубже?» Но зачастую более правильно задать вопрос: «Как бы я мог интерпретировать более поверхностно?».11 Глубинные конфликты также представлены в повседневных мелочах, и именно здесь пациент действительно может почувствовать их действие. Если обсуждение не касается мелочей жизни, значит присутствует особое сопротивление – возможно, изоляция анализа от действительности. б) «Пациент определяет тему аналитической сессии». Этому правилу сопутствует другое: мы всегда должны работать с «живой реальностью». Нельзя навязывать пациенту то, что его не интересует. Например, преждевременная попытка отца маленького Ганса интерпретировать его Эдипов комплекс была обречена на неудачу, потому что в тот момент предметом обсуждения была его анальная эротика. Но слово «интересует» требует разъяснения. Часто пациент «определяет тему» не тем, что он говорит, а тем, о чем он не говорит, или тем, как он говорит, или что он делает. Здесь очень часто присутствует непонимание попытки сформировать «более систематичную технику». Мы не можем снабдить аналитика планом процедуры, подходящим для всех случаев. Но мы полагаем, что многие вещи, не озвучиваемые пациентом спонтанно, непроизвольно проявляются в других признаках, и что задача аналитика – говорить о них. Это не «активность» особого рода со стороны аналитика, а это и есть динамическая интерпретация. Мы должны работать в таком месте, где в данный момент сосредоточен аффект. Следует добавить, что пациент этого места не знает, и мы должны сначала такие места выявить.12 в) «Интерпретация сопротивления предшествует интерпретации содержания». Это правило опять же автоматически следует из нашего динамического инсайта. Эффективная интерпретация содержания удается благодаря согласованности между слуховым восприятием и внутренними переживаемыми импульсами, причем такой консонанс позволяет импульсу прорваться. Консонанс невозможен, когда он блокируется стеной сопротивления, делающего невыполнимым выявление импульса. В таком случае мы должны сначала убрать стену. Особенно важно понимать это, когда имеешь дело с затяжными «сопротивлениями характера». Когда компульсивный невротик не реагирует на интерпретации содержания, нас не может успокоить сравнение Фрейда, оправданное в других контекстах, что, спуская корабль на воду с места стоянки, нужно отвязывать по одному канату, а плавание начнется лишь тогда, когда будет отвязан последний канат. В анализе вообще, напротив, первостепенное значение имеет правильная последовательность отвязывания канатов, и прежде всего самых определяющих. Но это ведет нас сразу же к экономическим аспектам интерпретации. г) «Мы должны избегать слишком глубоких и слишком поверхностных интерпретаций». Когда интерпретация слишком глубокая? Когда пациент не может осознать ее правильность путем переживания обсуждаемого импульса. Когда так называемые слишком глубокие интерпретации, то есть обозначения бессознательных процессов, которые пациент не может в себе почувствовать, все-таки дают результаты, которые зависят от «правильности» интерпретации и которые достигаются посредством неаналитических изменений в динамике пациента. Это могут быть, например, результаты обольщения, заключающегося в том, что проговаривается то, что вне аналитической ситуации является табу. В благоприятных случаях такое обольщение может привести к уменьшению тревоги и вместе с этим к образованию менее искаженных «дериватов». В неблагоприятных случаях это может привести к усилению боязни инстинкта и к укреплению защиты. Но даже в самых благоприятных случаях такое уменьшение тревоги, основанное лишь на том, что аналитик сделал что-то запретное, продлится лишь до тех пор, пока аналитик будет это делать и, как в гипнозе, пока незыблем «раппорт». Ни в коем случае такая интерпретация не является интерпретацией в истинном аналитическом смысле, когда происходит настоящая конфронтация переживающего «Я» с чем-то, что оно ранее вытеснило. Когда интерпретация слишком поверхностна? Когда из-за боязни со стороны аналитика аффектов, она некоторым образом играет на руку усилиям пациента скрыть свои эмоции. Особенно пренебрежение конкретными интерпретациями трансфера может обернуться горьким возмездием. По мере развития перенесения возникают более отчетливые и легко узнаваемые дериваты исходного контекста, к которому имеет отношение трансферентное поведение. Когда развивается более «интенсивное» перенесение и происходит более тесное вплетение импульсов в личность аналитика, настоящий контекст, к которому относятся эти импульсы, становится менее очевиден для пациента. Мы не можем избежать сопротивлений. Тот, кто хочет оперировать, должен резать и не должен бояться крови. Пропуская зрелые интерпретации, можно настолько же навредить, как давая незрелые. Парадоксальное правило, что аналитик должен оставить интерпретацию, принятую пациентом, и настаивать на той, которую он отрицает, звучит искренне, но, конечно, в основе своей оно неверно. Безусловно, можно внешне принимать интерпретации, что будет являться сопротивлением, но нашей задачей является подлинное согласие пациента. И, конечно, можно на словах «отрицать» интерпретации, а все же поведение и ход ассоциаций обнаружит, что интерпретации были, тем не менее, приняты. Истинное «нет» со стороны пациента доказывает, что интерпретация была некорректной, и если не по содержанию, то была неправильно дана с точки зрения динамики или экономики. Наряду с динамикой следует также обсудить и экономику интерпретаций. Мы должны работать не просто над фактическими инстинктивными конфликтами, но над наиболее важными текущими конфликтами. Проблема заключается в наиболее важных конфликтах настоящего момента. Поэтому так важна последовательность, в которой даются интерпретации. В психической области, как хорошо известно, правилом является сверхдетерминированность: в каждом психическом акте представлена бессознательная тенденция. Поэтому для аналитика важно, какую из бессознательных тенденций он должен выбрать. Это имел в виду Rado, когда говорил: «Интерпретация – это экономический процесс»13. Правильность этой точки зрения на практике была особенно показана нам Reich в его работах по технике. Не подлежит сомнению, что через интерпретацию, некорректную в экономическом смысле, нам угрожают «хаотические ситуации». Однако не следует забывать две вещи: 1) Не все «хаотические ситуации» обязательно являются следствием плохого анализа. Бывают также спонтанные «хаотические ситуации». Например, встречаются определенные расстройства характера, которые отличаются беспорядочностью и нестабильностью крайне амбивалентных объектных отношений и поочередным появлением инстинктных тенденций и защитных позиций со всех стадий развития. Эти расстройства нельзя диагностировать иначе, как «спонтанные хаотические ситуации», и в основном они являются расстройствами «Я» травматического происхождения. 2) Огромную роль в области психологии играет нечто, похожее на известное в геологии явление «сдвига» (горной породы). Текущие неуловимые события жизни, которые представляют то искушение инстинктом, то укрепление тревоги, то и дело вызывают различные сдвиги «психических пластов». Интерпретация не происходит строго в обратной хронологической последовательности. Тем не менее последовательность интерпретаций остается экономически детерминированной; иначе интерпретации, подаваемые в произвольном порядке, приведут к произвольным, то есть неравномерным динамическим изменениям: инстинкт становится защитой, защита – инстинктом, и все путается. Возможно моя мысль станет ясна с помощью другой метафоры: за деревьями леса не видно. На семинарах мы часто слышим правильные интерпретации деталей, но неопытный аналитик не имеет представления о личности в целом – только какие его наблюдения «важны», поскольку они возвращаются в разных формах и отражают структуру, и что, наоборот, «не важно», поскольку это случайное образование либидинозной ситуации в данный момент. Фрейд однажды предупреждал нас о слишком частых попытках аналитиков сделать в ходе анализа схему (план). Мы всегда должны быть готовы, что пациент может увести нас в иное направление, чем мы ожидали. Тем не менее, мы также можем зайти слишком далеко, если будем осуждать построение схемы во время лечения. По-моему, такие схемы могут быть двух видов: такая, которая здорово помогает вначале, действительно необходима, и такая, которая вредна. Конкретно, аналитик может использовать симптоматику, впечатления о личности, поведение, а также детские воспоминания для того, чтобы построить для себя собирательную динамическую и экономическую схему структуры заболевания, просто систему ориентации, за которой затем последуют дальнейшие проблемы. С этой схемой аналитик продолжает слушать со свободно парящим вниманием,14 и с ее помощью он ориентируется в направлении выше описанного интеллектуального осмысления. Конечно, схема меняется в соответствии с новыми переживаниями, но поскольку это всего лишь схема, постепенно она утверждается и становится более конкретной. Она также включает генетические элементы, поскольку мы всегда ощущаем психическую структуру как осадок исторического развития. Однако она не включает деталей инфантильных событий, выведенных из первичной экранной памяти. Именно эти конструкции, в свое время необходимые, составляют другой, вредный вид схематизации заболевания, и этот вид часто появляется из-за беспокойства аналитика, что он «не понимает случай». Но если аналитик не понимает деталей из детства пациента в самом начале, тогда не о чем беспокоиться. Нам действительно не стоит так активно беспокоиться по поводу детства пациента. Так или иначе, оно все еще активно присутствует в его сегодняшнем поведении, иначе оно бы нас вообще не интересовало. Если только мы правильно разберемся с настоящим и поймем его, мы тем самым позволим пациенту новые импульсы, пока детский материал сам не проявится. К экономическому аспекту относится дозировка интерпретаций. Задача врача заключается в том, чтобы процесс лечения был как можно менее болезненным для пациента. Болезненно, в частности, «разбивание нарциссической брони». Мы вернемся к вопросу «постепенности» при обсуждении «переработки». Alekxander недавно высказал мнение, что сопротивления, если возможно, следует атаковать только обозначением объекта их направленности. Эта техника не всегда будет правильной. Конечно, защита и инстинкт фактически настолько взаимосвязаны, что иногда мы не можем обозначать одно, не прорабатывая одновременно другое. Однако такое обозначение вытесненного поистине часто звучит как «бессмыслица», потому что пациент не может найти в себе того, на что ему указывается, пока сопротивление мешает этому пробраться в предсознание. Настолько же бессмысленным было бы в такой ситуации оставить сопротивление без внимания, потому что тогда вообще ничего бы не изменилось. Даже если сопротивление можно только констатировать, не говоря о нем более ничего, все равно лучше обратить на него внимание пациента, чем оставить его незамеченным. Чем больше мы знаем о природе, происхождении и цели сопротивления, тем лучше мы можем понять остроту этого явления и показать его пациенту. Поэтому чем больше фактического материала мы знаем о пациенте, тем легче протекает анализ. Таким же образом, только знание его истории позволяет нам понять содержащиеся в его ассоциациях намеки. Особенно в начале анализа перед аналитиком стоит задача накопить как можно больше фактического материала о жизни пациента. Возможно, поскольку моей задачей является сформулировать методологию, я слишком поспешно подошел к динамике и экономике интерпретации и таким образом пренебрег разговором о необходимости предшествующего накопления материала. Любые сведения относительно прошлого облегчают нам понимание настоящего. Пока пациент будет рассказывать нам факты из своего прошлого, мы, с благодарностью, будем их принимать до тех пор, пока, по мере происшествия чего-либо, не появится определенное противопоказание, когда такой разговор о прошлом будет представлять сопротивление, служащее цели помешать нам работать с «живым материалом». То, что сказано о динамике и экономике интерпретации в целом, применимо, конечно, и к толкованию сновидений. Толкования сновидений, которые с экономической точки зрения неправильны, не только не принимаются, но они и осложняют анализ или вредят его дальнейшему ходу, потому что через такие интерпретации пациент получает преждевременное интеллектуальное ознакомление с понятийным содержанием своего бессознательного, и аналитик тогда оказывается в положении отстрелявшего все свои боеприпасы еще до того, как стало возможным попасть в цель. Следует ли тогда совсем избегать толкования сновидений, пока не устранены сопротивления характера? Иногда это справедливо. Есть некоторые конкретные противопоказания для толкования сновидений: 1) Изоляция «глубоких» сновидений более поверхностным сопротивлением. Сновидения имеют дело с очень глубинными конфликтами пациента, даже самые слабые производные которых не ощущаются им в действительности («сновидения не подозревающих»). 2) Толкование сновидений приобрело слишком много трансферентного смысла. Само по себе как действие оно означает особое либидинозное удовлетворение для пациента и смягчает тревогу. В таком случае, сначала должно быть вскрыто и устранено осознанное значение толкования сновидений, прежде чем опять можно будет этим заниматься. Но не считая такие специальные противопоказания, по-моему, нет оснований отказываться от неограниченного использования «королевского пути в бессознательное». Мы помним слова Фрейда о том, что при использовании в аналитической практике толкования сновидений нужно различать два вида деятельности: перевод манифестного содержания сновидения в латентное и применение в анализе того, что выяснилось при помощи этого перевода. Конечно, верно, что в этом втором виде деятельности мы должны соблюдать осторожность, которую нам предписывает инсайт и экономический аспект интерпретации. Однако часто нельзя осуществить перевод дальше определенного момента, не сообщив пациенту того, что уже угадано, и это сообщение само по себе и есть «интерпретация». На практике невозможно строго отделить друг от друга две стадии интерпретации, и таким образом, невозможен субъективный выбор аналитиком того, что нужно интерпретировать. Следующее обстоятельство исключает такую возможность. При свободном ассоциировании ассоциации становятся понятными только задним числом (через последующие ассоциации – прим. пер.). Поэтому, прежде чем дается последующая ассоциация, нельзя знать, что следует исключить из толкования. Сновидения могут широко использоваться для понимания ближайшей предсознательной ситуации. Другое дело, насколько можно использовать в интересах анализа манифестное содержание сновидений, не анализируя их. Наблюдение за особенностями характера и типами защиты, согласно которым происходит искажение в сновидении, – это важная область исследования, причем, пока слишком мало разработанная. Например, насколько характерен для личности, которую отличает «бегство в реальность», мощнейший процесс «вторичной переработки» в сновидениях, который повсеместно образует понятные связи? Смена механизмов искажения в манифестном содержании сновидения также важна в ходе анализа как отражение изменяющегося экономического равновесия между инстинктами и защитами от инстинктов. С другой стороны, в силу различных причин я очень скептически отношусь к попыткам классифицировать манифестные сновидения в соответствии с доминирующими в них группами инстинктов, сосчитать представителей в каждой группе и таким образом начертить графики. Следует ли говорить, что аналитик всегда должен знать, что он делает, почему он интерпретирует и что он каждый раз ощущает в результате своих действий? В этом я особенно не хотел бы быть неправильно понятым, так как я не имею в виду, что нужно заменить интуицию и свободно парящее внимание интеллектуальным усилием. Я имею в виду, что, поразмыслив, мы всегда должны уметь объяснить, что мы делаем, почему мы интерпретируем и чего мы каждый раз ожидаем от наших действий. В заключение: как действует интерпретация? Здесь мы не хотим проводить разграничение между интерпретациями сопротивления и интерпретациями инстинкта, а попробуем просто уяснить факторы, общие для той и другой. Ответ в целом будет звучать так: внимание «Я» привлекается к «предсознательному деривату». Как это происходит? 1) Сначала то, что следует интерпретировать, изолируется от переживающей части «Я». Эта предварительная задача возникает, когда у пациента уже есть некоторое критическое отношение к предмету интерпретации. 2) Внимание пациента обращается на его собственную деятельность: он сам выдает то, что до сих пор, по его мнению, он пассивно переживал. 3) Он понимает, что для этой деятельности у него были мотивы, о которых он до сих пор ничего не знал. 4) Он отмечает, что и в какой-то другой момент он скрывает нечто похожее или нечто, ассоциативно связанное. 5) С помощью этих замечаний он приобретает умение производить менее искаженные «дериваты», и с их помощью постепенно проясняются причины его поведения. Почему пациент «принимает» интерпретации? 1) Потому что он видит в самом себе подтверждение того, что содержится в интерпретации. Мы интерпретируем, как известно, то, что уже находится в предсознательном – и лишь немного то, что затем сможет войти в сознание. 2) В результате парадоксально нацеленного «рационального трансфера», то есть из-за позитивного эмоционального отношения к аналитику, которое побуждает пациента занять менее скептическую позицию относительно всего, что говорит аналитик. 3) В результате идентификации с аналитиком. Несомненно, пациент в сущности подражает аналитику, когда теперь он разделяет свое «Я» на наблюдающую и переживающую части и так обнаруживает противоречие между своими импульсами, определяемыми его прошлым и его настоящим. В этой части нашего обсуждения по технике психоанализа мы попытались, разрабатывая динамику и экономику интерпретации, конкретизировать то, что мы утверждали в предыдущем разделе по поводу основного пути воздействия интерпретации в целом. Изобилие рассматриваемого материала привело к некоторой запутанности. Наверное, прежде чем мы продолжим, нам следует еще больше конкретизировать то, что уже было сказано, и таким образом вновь туго натянуть нашу логическую нить. Я предлагаю сделать это двумя способами: во-первых, добавив к тому, что было сказано о динамике и экономике интерпретации, с точки зрения структуры, расширить исследование вопроса о так называемом «Я-анализе» и «Оно-анализе»; во-вторых, особенно исследуя тот конкретный вариант интерпретации, который является критерием анализа: работу с трансфером. IV. СТРУКТУРНЫЕ АСПЕКТЫ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Темой предыдущего раздела нашей дискуссии было содержание процесса психоаналитической интерпретации: вмешательство в игру психических сил (динамика) и перераспределение психической энергии (экономика). Мы лучше проясним уже сказанное, если начнем теперь с третьей точки зрения, структурной. В какой степени интерпретирующий аналитик работает с «Я» и в какой – с «Оно» и «сверх-Я»? В прямом смысле аналитик работает исключительно с «Я». Нужно только подумать об определении «Я»: поскольку «Я» вообще существует, через него происходит любое воздействие на психику; особенно «Я» ведает пониманием значения слов. Конечно, «Оно» тоже может изменяться под воздействием опыта. Фиксации, поскольку они обусловлены конкретными удовольствиями или лишениями, являются изменениями в области «Оно», вызванными опытом. Точно так же и регрессии, хотя мы называем их «защиты», отражают общую направленность «Оно» в случае потери удовольствий, чтобы вернуться к положению, когда все было иначе. Мы говорим о «структуре инстинкта», то есть образованиях «Оно», которые происходят через поочередное действие удовольствий и лишений. Но все эти воздействия окружающей среды на «Оно» всегда осуществляются косвенно через «Я». Если бы «Я» не предпринимало инстинктивных действий, в «Оно» не могло бы быть направлено никаких инстинктивных тенденций; если бы «Я» не выставляло защиты, «Оно» оставалось бы неизменным. Когда с помощью аналитического лечения мы достигаем примата гениталий, это, конечно же, является изменением «Оно», но оно осуществляется через воздействие на «Я». Тем не менее, можно было бы сказать, что мы все-таки обращаемся к «Оно» с нашими интерпретациями, поскольку между «Я» и «Оно» нет строгих границ (за исключением тех моментов, где контр-катексис воздвигает барьеры). Очень близко к «Оно» существуют архаичные типы движений и восприятий, относящиеся к идентификациям, рассеянные, недифференцированные и бессознательные. В этой связи напрашивается следующее сравнение: хотя у многоклеточных организмов присутствуют органы дыхания и пищеварения с особо разграниченными функциями, дыхание и пищеварение прежде всего являются функциями всех живых существ; и до эволюции органов дыхания и пищеварения, а в какой-то степени и после эволюции, каждая живая клетка дышит и переваривает пищу одинаково. То же в этом смысле и с подвижностью, и с восприятием, то есть контактом с окружающей средой, – они являются основными функциями всякой психической субстанции. И прежде, чем возникло «Я» как орган, специально образованный для этих функций, они осуществлялись всей психической субстанцией в целом. Можем ли и должны ли мы нашими интерпретациями достичь этих ранее относившихся к «Оно» пластов, а не самого «Я»? Конечно, иногда выходит, что мы их достигаем. Легче всего это происходит в гипнозе, когда верхние пласты «Я» искусственно убираются для того, чтобы восстановить примитивные функции «Я» или чтобы можно было спроецировать эти функции. (Гипнотизер не только берет на себя функции «сверх-Я» субъекта, но может рассматриваться и как «паразитирующий двойник» самого «Я»). На самом деле мы и в анализе используем «внушение» особенно в борьбе с сопротивлением. Но когда мы таким образом пытаемся убрать «Я», или точнее, верхние пласты «Я», возникает опасность. Для поддержания этой проекции необходима привязанность к объекту – личности. На такой успех нельзя положиться (как и на любой успех трансфера). И когда затем следует анализ трансфера, успех разрушается. Только последующая демонстрация, направленная на верхние пласты «Я», в форме «переработки» того, что возникло в катарсис-подобном всплеске, может вызвать уже обсуждавшуюся конфронтацию прошлого и настоящего без магического оттенка. Для этого мы должны направить наше внимание на верхние пласты «Я», что как раз и делает аналитик. Как мы уже говорили, иногда возникает проблема: что делать, если «Я
  1   2

Схожі:

Методика и техника психоанализа iconМетодика и техника пособие для учителей
Ц27 Эксперимент по органической химии: Методика и техника / Пособие для учителей. — 5-е изд., перераб и доп. — М.: Школьная Пресса,...
Методика и техника психоанализа iconДокументи
1. /Феничел Методика и техника ПА.doc
Методика и техника психоанализа iconДокументи
1. /Феничел Методика и техника ПА.doc
Методика и техника психоанализа iconДокументи
1. /Феничел Методика и техника ПА.doc
Методика и техника психоанализа iconДокументи
1. /Феничел Методика и техника ПА.doc
Методика и техника психоанализа iconДокументи
1. /Феничел Методика и техника ПА.doc
Методика и техника психоанализа iconДокументи
1. /Феничел Методика и техника ПА.doc
Методика и техника психоанализа iconДокументи
1. /Феничел Методика и техника ПА.doc
Методика и техника психоанализа iconІнститут педагогіки І психології
Дошкільна педагогіка, методика дошкільної освіти, сучасна українська мова, методика формування елементарних математичних уявлень...
Методика и техника психоанализа iconІнститут педагогіки І психології Луганського національного університету імені Тараса Шевченка Адреса, телефон
Дошкільна педагогіка, методика дошкільної освіти, сучасна українська мова, методика формування елементарних математичних уявлень...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи