Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт icon

Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт




НазваЧарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт
Сторінка7/30
Дата23.03.2013
Розмір6.36 Mb.
ТипДокументи
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   30
ГЛАВА VII


Взгляд с птичьего полета на местожительство мисс Токс, а также на

сердечные привязанности мисс Токс


Мисс Токс обитала в маленьком темном доме, который на одном из ранних

этапов английской истории протиснулся в фешенебельный район в западной части

города, где и пребывал, наподобие бедного родственника, в тени большой

улицы, начинающейся за углом, под холодным презрительным взглядом

величественных зданий. Он был расположен не в тупике и не во дворе, а в

скучнейшей щели, куда назойливо и тревожно доносятся отдаленные стуки

дверных молотков. Это уединенное место, где между камнями мостовой

пробивалась трава, называлось площадью Принцессы; а на площади Принцессы

была часовня Принцессы с гулким колоколом, где иной раз по воскресеньям

бывало на богослужении до двадцати пяти человек. Был здесь также "Герб

Принцессы", часто посещаемый великолепными ливрейными лакеями. За решеткой,

перед "Гербом Принцессы", находился портшез, но никто не помнит, чтобы он

когда-нибудь появлялся снаружи; а в погожие утра каждый прут решетки (их

сорок восемь, как не раз подсчитывала мисс Токс) был украшен оловянною

кружкою.

Был еще один частный дом на площади Принцессы, кроме дома мисс Токс, а

также огромные ворота с двумя огромными дверными кольцами в львиных пастях,

- ворота, которые ни при каких обстоятельствах не отворялись и, по догадкам,

когда-то вели в конюшни. В самом деле, воздух на площади Принцессы отдавал

запахом конюшен, а из спальни мисс Токс (находившейся в задней половине

дома) открывался вид на двор с конюшнями, где конюхи, какой бы работой ни

были заняты, непрерывно сопровождали ее веселыми криками и где самые

интимные принадлежности костюма кучеров, их жен и детей развешивались на

стенах наподобие знамен Макбета. В этом другом частном доме на площади

Принцессы, снятом в аренду бывшим дворецким, женившимся на экономке,

сдавалась квартира с мебелью некоему холостому джентльмену, а именно майору

с одеревеневшим синим лицом и глазами, вылезающими из орбит, в чем мисс

Токс, как она сама выражалась, усматривала "нечто подлинно воинственное", и

между ним и ею обмен газетами и брошюрами и тому подобные платонические

отношения поддерживались через посредство чернокожего слуги майора, которого

мисс Токс определила как "туземца", не связывая с этим наименованием никаких

географических представлений.

Быть может, никогда еще не бывало передней и лестницы, менее

просторной, чем передняя и лестница в доме мисс Токс. Быть может, весь он,

сверху донизу, был самым неудобным домишком в Англии и самым уродливым; но

зато, как говорила мисс Токс, какое местоположение! Там было очень мало

дневного света зимой; солнце никогда не заглядывало туда даже в лучшую пору

года; о воздухе не могло быть и речи, так же как об уличном движении. И все

же мисс Токс говорила: подумайте о местоположении! То же самое говорил

синелицый майор с глазами, вылезавшими из орбит, который гордился площадью

Принцессы и при каждом удобном случае с восторгом заводил речь в своем клубе

о предметах, имеющих отношение к важным особам на большой улице за углом,

дабы иметь удовольствие заявить, что это - его соседи.

Жалкая квартира, где жила мисс Токс, была ее собственностью, завещанной

ей и полученной по наследству от покойного обладателя рыбьего глаза в

медальоне, - миниатюрный портрет этого джентльмена с напудренной головой и

косичкой служил противовесом подставке для чайника на другом конце каминной

полки в гостиной. Большая часть мебели относилась к эпохе пудреной головы и

косички, включая грелку для тарелок, которая вечно изнемогала к

растопыривала свои четыре тонких кривых ноги, загораживая кому-то дорогу, и

отжившие свой век клавикорды, украшенные гирляндой душистого горошка,

нарисованной вокруг имени мастера.

Хотя майор Бегсток уже достиг того, что в изящной литературе именуется

великим расцветом жизненных сил, и ныне совершал путешествие под гору, почти

лишенный шеи и обладая одеревеневшими челюстями и слоновыми ушами с длинными

мочками, а глаза его и цвет лица, как уже было упомянуто, свидетельствовали

о состоянии искусственного возбуждения, - тем не менее он был чрезвычайно

горд тем, что пробудил интерес к себе в мисс Токс, и тешил свое тщеславие,

воображая, будто она блестящая женщина и неравнодушна к нему. На это он

много раз намекал в клубе в связи с невинными шуточками, вечным героем коих

был старый Джо Бегсток, старый Джой Бегсток, старый Дж. Бегсток, старый Джош

Бегсток и так далее - ибо оплотом и твердыней юмора майора было самое

фамильярное обращение с его же собственным именем.

- Джой Б., сэр, - говаривал майор, помахивая тростью, - стоит дюжины

вас. Будь среди вас еще несколько человек из породы Бегстоков, сэр, вам от

этого не стало бы хуже. Старому Джо, сэр, даже теперь нет надобности далеко

ходить за женой, буде он стал бы ее искать; но у него жестокое сердце, сэр,

у этого Джо, он непреклонен, сэр, непреклонен и чертовски хитер!

После такой декларации слышалось сопение, и синее лицо майора

багровело, а глаза судорожно расширялись и выпучивались.

Несмотря на весьма щедро воспеваемые самому себе хвалы, майор был

эгоистом. Можно усомниться в том, существовал ли когда-нибудь человек с

более эгоистическим сердцем - или, пожалуй, лучше было бы сказать -

желудком, принимая во внимание, что этим последним органом он был наделен в

значительно большей степени, чем первым. Ему в голову не приходило, что

кто-то может его не замечать или им пренебрегать; во всяком случае, он не

допускал и мысли, что его не замечает и им пренебрегает мисс Токс.

И, однако, как выяснилось, мисс Токс забыла его - забыла постепенно.

Она начала забывать его вскоре после того, как открыла семейство Тудлей. Она

продолжала забывать его вплоть до дня крестин. Она забывала его после этого

дня с быстротою нарастания сложных процентов. Что-то или кто-то занял его

место и стал для нее новым источником интереса.

- Доброе утро, сударыня, - сказал майор, встретив мисс Токс на площади

Принцессы спустя несколько недель после перемен, отмеченных в последней

главе.

- Доброе утро, сэр, - сказала мисс Токс очень холодно.

- Джо Бегсток, сударыня, - заметил майор с обычной своей галантностью,

- давно не имел счастья приветствовать вас у вашего окна. С Джо обходились

сурово, сударыня. Его солнце скрылось за облаком.

Мисс Токс наклонила голову, но, право же, очень холодно.

- Быть может, светило Джо покидало город, сударыня? - осведомился

майор.

- Я? Город? О нет, я не покидала города, - сказала мисс Токс. -

Последние дни я была очень занята. Почти все мое время посвящено одним очень

близким друзьям. Боюсь, что и сейчас у меня нет свободной минуты. До

свиданья, сэр!

Меж тем как мисс Токс с самым чарующим видом покидала площадь

Принцессы, майор стоял и смотрел ей вслед с таким синим лицом, какого у него

никогда еще не бывало, ворча и бормоча отнюдь не любезные замечания.

- Ах, черт подери, сэр, - сказал майор, обводя своими рачьими глазами

площадь Принцессы и неожиданно обращаясь к благовонной ее атмосфере, -

полгода назад эта женщина боготворила землю, по которой ступал Джош Бегсток.

Что же это значит?

Поразмыслив, майор решил, что это означает западню для мужчины; что это

означает интригу и силки; что мисс Токс расставляет ловушки. - Но Джо вам не

поймать, сударыня, - сказал майор. - Он непреклонен, сударыня, он

непреклонен - этот Дж. Б. непреклонен и чертовски хитер! - И, сделав такое

замечание, он ухмылялся вплоть до вечера.

Однако, когда прошел этот день и еще много дней, обнаружилось, что мисс

Токс решительно никакого внимания не обращает на майора и вовсе о нем не

думает. Когда-то она имела обыкновение случайно посматривать в одно из своих

маленьких темных окошек и, краснея, отвечать на приветствие майора; но

теперь она лишила его этого счастья и вовсе не заботилась о том,

посматривает он через дорогу или нет. Произошли также и другие перемены.

Майор, стоя в полумраке своего собственного жилища, мог заметить, что за

последнее время дом мисс Токс принял более нарядный вид, что новая клетка из

позолоченной проволоки была приобретена для маленькой старой канарейки; что

различные украшения, вырезанные из цветного картона и бумаги, появились на

каминной доске и столах; что несколько растений неожиданно выросли в окнах;

что мисс Токс иногда упражняется на клавикордах с гирляндой душистого

горошка, всегда выставленной напоказ под "копенгагенским" и "птичьим"

вальсами в нотных тетрадках, собственноручно переписанных мисс Токс.

Помимо всего этого, мисс Токс давно уже одевалась необычайно заботливо

и элегантно в полутраур. Но это обстоятельство помогло майору выйти из

затруднения: он решил про себя, что она получила маленькое наследство и

возгордилась.

На следующий же день после того, как он пришел к такому заключению и

успокоился, майор, сидя за завтраком, увидел в маленькой гостиной мисс Токс

явление, столь потрясающее и удивительное, что некоторое время оставался

пригвожденным к стулу; затем бросился в другую комнату и вернулся с

театральным биноклем, в который пристально созерцал это явление в течение

нескольких минут.

- Это младенец, сэр, - сказал майор, сдвигая бинокль. - Бьюсь об заклад

на пятьдесят тысяч фунтов!

Майор не мог этого забыть. Он ничего не мог делать и только свистел и

таращил глаза до такой степени, что в прежнем состоянии они показались бы

глубоко запавшими и провалившимися. День за днем, два, три, четыре раза в

неделю появлялся этот младенец. Майор продолжал таращить глаза и свистеть.

Во всех отношениях он был предоставлен самому себе на площади Принцессы.

Мисс Токс перестала интересоваться, чем он занят. Если бы из синего он стал

черным, на нее это не произвело бы никакого впечатления.

Постоянство, с которым она уходила с площади Принцессы, чтобы доставить

этого младенца и его няньку, возвращалась с ними и снова их уводила и

постоянно надзирала за ними; постоянство, с которым она сама нянчила его, и

кормила, и играла с ним, и замораживала его юную кровь * мелодиями,

исполняемыми на клавикордах, было необычайно. Примерно в это же время у нее

обнаружилась страсть рассматривать некий браслет, а также страсть взирать на

луну, которую она подолгу созерцала из окна своей спальни. Но на что бы она

ни глядела - на солнце, луну, звезды или браслет, - она не глядела больше на

майора. И майор свистел, таращил глаза, дивился, метался по комнате и ровно

ничего не понимал.

- Вы совсем покорите сердце моего брата Поля, это сущая правда, дорогая

моя, - сказала однажды миссис Чик. Мисс Токс побледнела.

- С каждым днем он становится все более похож на Поля, - сказала миссис

Чик.

Вместо ответа мисс Токс взяла на руки маленького Поля и своими ласками

совершенно измяла и приплюснула его бантик.

- А его мать, дорогая моя, - сказала мисс Токс, - с которой я должна

была познакомиться через вас, на нее он похож хоть немного?

- Ничуть, - отвечала Луиза.

- Она... кажется, она была хорошенькая? - нерешительно спросила мисс

Токс.

- Да, покойная Фанни была интересна, - сказала миссис Чик после

некоторого размышления. - Несомненно интересна. У нее не было такой

внушительной, величавой осанки, какую почему-то ждешь от жены моего брата;

не было у нее также той стойкости и силы духи, каких требует такой человек.

Мисс Токс испустила глубокий вздох.

- Но она была привлекательна, - сказала миссис Чик. - в высшей степени

привлекательна. А намерения ее... ах, боже мой, какие добрые намерения были

у бедной Фанни!

- Ангел! - воскликнула мисс Токс, обращаясь к маленькому Полю. -

Вылитый портрет своего папы!

Если бы майор мог знать, сколько надежд и мечтаний, какое множество

планов и расчетов покоится на этой младенческой головке, и мог увидеть, как

они кружатся, в смятении и беспорядке, над сборками чепчика ничего не

ведающего маленького Поля, он действительно мог бы вытаращить глаза. Тогда

разглядел бы он в этом рое и несколько честолюбивых пылинок, принадлежащих

мисс Токс; тогда, быть может, понял бы он, какой капитал боязливо вложила

эта леди в фирму Домби.

Если бы сам ребенок мог проснуться среди ночи и увидеть у полога своей

колыбели слабые отражения тех упований, какие связывались с ним у других,

он, быть может, испугался бы, и не без основания. Но он пребывал в дремоте,

не подозревая о добрых намерениях мисс Токс, недоумении майора, безвременных

горестях своей сестры и суровых мечтах отца и не ведая, что где-то на Земле

существует Домби или Сын.


^ ГЛАВА VIII


Дальнейшее развитие, рост и характер Поля


Под зоркими и бдительными глазами Времени - тоже в своем роде майора -

дремота Поля постепенно рассеивалась. Все больше света врывалось в нее; все

более отчетливые сны ее тревожили; все больше и больше предметов и

впечатлений смущало его покой; так перешел он от младенчества к детству и

стал говорящим, ходящим, недоумевающим Домби.

После грехопадения и изгнания Ричардс детская была передана, можно

сказать, в ведение комиссии, как это случается иной раз с общественным

учреждением, когда нельзя найти некоего Атланта, который бы его поддержал.

Членами комиссии были, конечно, миссис Чик и мисс Токс, которые предались

исполнению своего долга с таким поразительным рвением, что майор Бегсток

ежедневно получал какое-нибудь новое напоминание о своей отставке, тогда как

мистер Чик, лишившись домашнего надзора, окунулся в веселый мир, обедал в

клубах и кофейнях, трижды приносил с собой запах табаку и, короче, отделался

(как сказала ему однажды миссис Чик) от всех общественных обязанностей и

морального долга.

Однако, несмотря на подаваемые им в самом начале надежды, весь этот

уход и заботы не могли сделать маленького Поля цветущим ребенком. Хрупкий,

быть может, от природы, он худел и хирел после удаления кормилицы и долгое

время как будто только и ждал случая ускользнуть у них из рук и отыскать

свою потерянную мать. Когда позади осталось это опасное место в его скачке к

возмужалости, он все еще находил жизненное состязание весьма тяжелым, и ему

жестоко досаждали препятствия на пути. Каждый зуб был для него грозным

барьером, а каждый пупырышек во время кори - каменной стеной. Его валил с

ног каждый приступ кашля, и на него налетало и обрушивалось целое полчище

недомоганий, которые следовали гурьбой друг за другом, не давая ему снова

подняться. Не жаба, а какое-то хищное животное проникало ему в горло, и даже

свинка - поскольку она имеет отношение к детской болезни, именно так

обозначаемой, - становилась злобной и терзала его, как тигровая кошка.

Холод во время крестин Поля поразил, быть может, какую-то

чувствительную часть его организма, который не мог оправиться под леденящей

сенью его отца; как бы там ни было, с этого дня он стал несчастным ребенком.

Миссис Уикем часто говорила, что никогда не видывала малютки, которому

приходилось бы так худо.

Миссис Уикем была женой официанта, - а это все равно что быть вдовой, -

желание коей поступить на службу к мистеру Домби было встречено благосклонно

вследствие явной невозможности для нее иметь поклонников или самой

увлекаться и которая дня через два после внезапного отлучения Поля от груди

была нанята ему в няньки. Миссис Уикем была робкая белокурая женщина с

поднятыми бровями и поникшей головой, всегда готовая пожалеть себя или

вызвать к себе жалость или пожалеть кого-нибудь другого и отличавшаяся

изумительным природным даром видеть все в крайне мрачном и горестном свете,

приводить для сравнения устрашающие прецеденты и находить величайшую радость

в упражнении этого таланта.

Вряд ли нужно упоминать о том, что ни один намек на это качество

никогда не доходил до сведения величественного мистера Домби. Было бы

поистине замечательно, если бы случилось иначе, поскольку никто в доме - не

исключая миссис Чик и мисс Токс - не осмеливался даже шепнуть ему по какому

бы то ни было поводу, что есть хоть малейшее основание для беспокойства о

маленьком Поле. Он решил про себя, что ребенок неизбежно должен, по

заведенному порядку, перенести некоторые легкие болезни, и чем скорее, тем

лучше. Если бы он мог его выкупить или найти заместителя, как находят

такового для вынувшего несчастливый ополченский жребий, он сделал бы это с

радостью и не скупясь. Но так как это было неосуществимо, он лишь изредка

недоумевал со свойственным ему высокомерием, что, в сущности, хочет этим

сказать Природа; и утешался мыслью, что еще одна придорожная веха осталась

позади и великая цель путешествия значительно приблизилась. Ибо

преобладавшим у него чувством, все время усиливавшимся по мере того, как

подрастал Поль, было нетерпение. Нетерпеливое ожидание момента, когда мечта

его об их объединенном влиянии и величии осуществится с триумфом.

Некоторые философы говорят, что эгоизм лежит в основе самой горячей

нашей любви и привязанностей. Сынишка мистера Домби с самого начала имел

такое значение для него, - как часть его собственного величия или (что то же

самое) величия Домби и Сына, - что несомненно можно было без труда

проникнуть до самых глубин фундамента, на котором зиждилась его родительская

любовь, как можно проникнуть до фундамента многих красивых построек,

пользующихся доброй славой. Тем не менее он любил сына, насколько вообще

способен был любить. Если был теплый уголок в его холодном сердце, то этот

уголок был занят сыном; если на твердой его поверхности можно было

запечатлеть чей-то образ, то на ней был запечатлен образ сына; но не столько

образ младенца или мальчика, сколько взрослого человека - "Сына" фирмы.

Поэтому ему не терпелось приблизить будущее и побыстрее миновать

промежуточные стадии его роста. Поэтому о них он беспокоился мало или же

вовсе не беспокоился, несмотря на свою любовь; он чувствовал, что мальчик

как бы живет зачарованной жизнью и должен стать мужчиной, с которым он

мысленно поддерживал постоянное общение и для которого ежедневно строил

планы и проекты, словно тот уже существовал реально.

Так Поль приблизился к шестому году жизни. Он был хорошенький

мальчуган, хотя в его личике было нечто болезненное и напряженное, что

побуждало миссис Уикем многозначительно покачивать головой и вызывало у

миссис Уикем много протяжных вздохов. Были все основания предполагать, что в

последующей жизни характер у него будет властный; и он в такой мере

предчувствовал свое собственное значение и право на подчинение ему всего и

всех, как только можно было пожелать. Порой он бывал ребячлив, не прочь

поиграть и вообще угрюмостью не отличался; но была у него странная привычка

сидеть иногда в своем детском креслице и сосредоточенно раздумывать; в эти

моменты он становился похож (и начинал изъясняться соответственно) на одно

из тех ужасных маленьких созданий в сказке, которые в возрасте ста

пятидесяти или двухсот лет разыгрывают странную роль подмененных ими детей.

Эта несвойственная ребенку задумчивость часто посещала его наверху к

детской; иногда он впадал в нее внезапно, объявляя, что устал, - даже когда

резвился с Флоренс или играл в лошадки с мисс Токс. Но никогда не погружался

он в нее с такою неизбежностью, как в то время, когда его креслице

переносили в комнату отца и он сидел там с ним после обеда у камина. Это

была самая странная пара, какую когда-либо освещало пламя камина. Мистер

Домби, такой прямой и торжественный, глядит на огонь; его маленькая копия со

старческим, старческим лицом, всматривается в красные дали с напряженным и

сосредоточенным вниманием мудреца. Мистер Домби занят сложными мирскими

планами и проектами; маленькая копия занята бог весть какими сумасбродными

фантазиями, неоформившимися мыслями и неясными соображениями. Мистер Домби

одеревенел от крахмала и высокомерия; маленькая копия - в силу

наследственности и вследствие бессознательного подражания. Один является

подобием другого, и тем не менее они чудовищно непохожи.

Однажды, когда они оба долго сидели в глубокой тишине и мистер Домби

знал, что ребенок не спит только потому, что изредка смотрел ему в глаза,

где яркий огонь сверкал, как драгоценный камень, маленький Поль нарушил

молчание:

- Папа, что такое деньги?

Неожиданный вопрос имел такое непосредственное отношение к мыслям

мистера Домби, что мистер Домби пришел в полное замешательство.

- Что такое деньги, Поль? - повторил он. - Деньги?

- Да, - сказал ребенок, опуская руки на подлокотники своего креслица и

поворачивая старческое лицо к мистеру Домби, - что такое деньги?

Мистер Домби был в затруднении. Он не прочь был дать сыну какое-нибудь

объяснение, включающее такие термины, как средство обмена, валюта,

обесценивание валюты, ценные бумаги, золотое обеспечение, биржевые цены,

рыночная цена драгоценных металлов и так далее, но, взглянув вниз на

маленькое креслице и увидев, как до него далеко, он ответил:

- Золото, серебро, медь. Гинеи, шиллинги, полупенсы. Ты знаешь, что это

такое?

- О да, я знаю, что это такое, - сказал Поль. - Я не об этом спрашиваю.

Я спрашиваю, что такое сами деньги?

О, небеса, каким старым было его лицо, когда он снова поднял его к

отцу!

- Что такое сами деньги? - повторил мистер Домби, в изумлении отодвигая

стул, чтобы лучше разглядеть самонадеянный атом, предложивший такой вопрос.

- Я спрашиваю, папа, что они могут сделать? - продолжал Поль, скрестив

на груди руки (для этого они были едва ли достаточно длинны) и переводя

взгляд с огня на отца, и снова на огонь, и снова на отца.

Мистер Домби подвинул стул на прежнее место в погладил его по голове.

- Скоро ты это будешь лучше знать, мой мальчик, - сказал он. - Деньги,

Поль, могут сделать что угодно. - С этими словами он взял маленькую ручку и

тихонько похлопал ею по своей руке.

Но Поль постарался как можно скорее освободить руку и, слегка потирая

ею подлокотник кресла, словно ум его находился в ладони, а он его оттачивал,

и снова глядя на огонь, как будто огонь был его советчиком и суфлером,

повторил после короткой паузы:

- Что угодно, папа?

- Да. Что угодно. Почти, - сказал мистер Домби.

- Что угодно - значит, все? Да, папа? - спросил сын, не замечая или,

быть может, не понимая сделанной оговорки.

- Это одно и тоже. Да, - сказал мистер Домби.

- Почему деньги не спасли мою маму? - возразил ребенок. - Они жестокие,

правда?

- Жестокие? - повторил мистер Домби, поправляя галстук и как бы

обиженный этой мыслью. - Нет. Хорошее не может быть жестоким.

- Если они хорошие и могут делать что угодно, - Задумчиво сказал

мальчуган, глядя на огонь, - я не понимаю, почему они не спасли мою маму.

Сейчас он не обращался с вопросом к отцу. Быть может, с детской

проницательностью он понял, что его вопрос уже привел отца в смущение. Но он

вслух повторил свою мысль, словно для него она была совсем не новой и очень

беспокоила его; и он сидел, подперев подбородок рукой, по-прежнему размышляя

и отыскивая объяснение в камине.

Мистер Домби, оправившись от изумленья, чтобы не сказать тревоги (ибо

это был первый случай, когда ребенок заговорил с ним о матери, хотя точно

так же сидел возле него каждый вечер), подробно разъяснил ему, что деньги -

весьма могущественный дух, которым никогда и ни при каких обстоятельствах

пренебрегать не следует, однако они не могут сохранить жизнь тем, кому

пришло время умереть; и что мы все, даже в Сити, должны, к несчастью,

умереть, как бы мы ни были богаты; он разъяснил, каким образом деньги

являются причиной того, что нас почитают, боятся, уважают, заискивают перед

нами и восхищаются нами, как они делают нас влиятельными и великими в глазах

всех людей и как они могут очень часто отдалять даже смерть на долгое время.

Как, например, они обеспечили его маме услуги мистера Пилкинса, коими часто

пользовался и он, Поль, а также великого доктора Паркера Пепса, которого он

никогда не видел. И как они могут сделать все, что только может быть

сделано. Все это и еще кое-что в таком же духе мистер Домби внушал своему

сыну, который слушал внимательно и как будто понимал большую часть того, что

ему говорили.

- Но они не могут сделать меня сильным и совсем здоровым, верно, папа?

- спросил Поль после недолгого молчания, потирая ручонки.

- Ты и так силен и совсем здоров, - возразил мистер Домби. - Не правда

ли?

О, какое старческое лицо снова обратилось к нему, выражая и печаль и

лукавство!

- Ты такой же сильный и здоровый, какими обычно бывают малыши, а? -

продолжал мистер Домби.

- Флоренс старше меня, но я не такой сильный и здоровый, как Флоренс, я

это знаю, - отвечал ребенок. - И я думаю, что, когда Флоренс была такой, как

я, она могла играть гораздо дольше не уставая. Иногда я так устаю, - сказал

маленький Поль, грея руки и глядя сквозь прутья каминной решетки, словно

какой-то призрачный театр марионеток давал там представление, - и кости у

меня болят (Уикем говорит - это болят кости), и я не знаю, что делать.

- Да, но это бывает по вечерам, - сказал мистер Домби, придвигая свое

кресло к креслицу сына и ласково кладя руку ему на спину. - Малыши должны к

вечеру уставать, тогда они лучше спят.

- О, это бывает не вечером, папа, - возразил ребенок, - это бывает

днем; и я ложусь на колени к Флоренс, а она мне поет. Ночью мне снятся такие

стра-а-ан-ные веши!

И снова он стал греть руки и размышлять об этих вещах, точно старик или

юный гном.

Мистер Домби был так изумлен, так встревожен и так растерян, не зная,

как продолжать разговор, что мог только сидеть, глядя при свете камина на

своего мальчика и не отнимая руки от его спины, как будто ее удерживало

какое-то магнитное притяжение. Потом он протянул другую руку и на секунду

повернул к себе задумчивое личико сына. Но оно снова обратилось к камину,

как только он его освободил, и не отрывалось от колеблющегося пламени,

покуда не пришла нянька укладывать мальчика спать.

- Я хочу, чтобы за мной пришла Флоренс, - сказал Поль.

- Вы не хотите идти со своей бедной няней Уикем, мистер Поль? - с

большим пафосом осведомилась она.

- Не хочу, - ответил Поль, снова располагаясь в своем креслице, как

хозяин дома.

Благословляя его невинность, миссис Уикем удалилась, и вскоре вместо

нее вошла Флоренс. Ребенок тотчас вскочил с живостью и готовностью и, желая

отцу спокойной ночи, поднял к нему такое повеселевшее, такое помолодевшее и

такое совсем детское лицо, что мистер Домби, хотя и успокоенный этим

превращением, был крайне озадачен.

Когда они вместе вышли из комнаты, ему послышалось тихое пение; и,

вспомнив, как Поль говорил, что сестра поет ему, он полюбопытствовал открыть

дверь, чтобы послушать и посмотреть им вслед. Она медленно поднималась по

большой широкой лестнице, держа его на руках; голова его лежала у нее на

плече, одна рука небрежно обвилась вокруг ее шеи. Так поднимались они -

медленно, медленно; она все время пела, и иногда Поль мурлыкал, тихонько ей

подпевая. Мистер Домби смотрел им вслед, пока они не поднялись на верхнюю

площадку лестницы, - впрочем, не раз останавливаясь отдохнуть, - и не

скрылись из виду; но и тогда он продолжал стоять и смотреть, пока бледные

лучи луны, меланхолически мерцавшей сквозь тусклое окно в потолке, не

прогнали его обратно, и его комнату.

На следующий день миссис Чик и мисс Токс были приглашены к обеду на

совет; когда убрали со стола, мистер Домби открыл заседание, потребовав,

чтобы ему сообщили без смягчения и умолчания, все ли благополучно с Полем и

что говорит о нем мистер Пилкинс.

- Ребенок, - заметил мистер Домби, - не так крепок, как мне бы

хотелось.

- Со свойственной вам удивительной наблюдательностью, дорогой мой Поль,

- отвечала миссис Чик, - вы сразу попали в точку. Наш любимец, пожалуй, не

так крепок, как нам бы хотелось. Дело в том, что его дух не по силам ему.

Душа его слишком велика для своей оболочки. Ах, как рассуждает этот

прелестный ребенок! - продолжала миссис Чик, покачивая головой. - Никто бы

этому не поверил. Вот, например, вчера, Лукреция, замечания его на тему о

похоронах...

- Боюсь, - сказал мистер Домби, сердито перебивая ее, - что кто-то из

этих особ там, наверху, говорит с ребенком на неподобающие темы. Вчера

вечером он заговорил со мной о своих... о своих костях, - сказал мистер

Домби, с раздражением подчеркивая это слово. - Кому какое дело до... до

костей моего сына? Полагаю, он не какой-нибудь живой скелет *.

- Отнюдь нет, - сказала миссис Чик с неописуемым выражением.

- Надеюсь, - отозвался ее брат. - Затем - похороны! Кто говорит ребенку

о похоронах? Полагаю, мы - не гробовщики, не наемные немые плакальщики *, не

могильщики?

- Отнюдь нет, - вставила миссис Чик с тем же многозначительным

выражением.

- Так кто же вбивает ему в голову такие мысли? - спросил мистер Домби.

- Право же, вчера вечером я был крайне опечален и возмущен. Кто вбивает ему

в голову такие мысли, Луиза?

- Дорогой мой Поль, - сказала миссис Чик, помолчав секунду, - не имеет

смысла производить расследование. Скажу вам откровенно, я не думаю, чтобы

Уикем была особой, отличающейся веселым нравом, которую можно было бы

назвать...

- Дочерью Мома *, - тихонько подсказала мисс Токс.

- Вот именно, - сказала миссис Чип, - но она очень внимательна,

услужлива и вовсе не самонадеянна; право же, я никогда еще не встречала

такой сговорчивой женщины. Если милый ребенок, - продолжала миссис Чик таким

тоном, словно подводила итог тому, о чем предварительно уже говорилось, хотя

все это она высказывала впервые, - немножко ослаблен этим последним

приступом болезни и отличается не таким завидным здоровьем, как было бы нам

желательно, и если организм его временно ослабел и иногда ему трудно

пользоваться своими...

Миссис Чик побоялась сказать "членами" после недавнего выпада мистера

Домби против костей и посему ждала помощи от мисс Токс, которая, оставаясь

верной своим обязанностям, подсказала: "конечностями".

- Конечностями! - повторил мистер Домби.

- Кажется, уважаемый врач упомянул сегодня утром о ногах, не так ли,

дорогая моя Луиза? - сказала мисс Токс.

- Ну, конечно, упомянул, моя милая, - отвечала миссис Чик с кроткой

укоризной. - Зачем вы меня об этом спрашиваете? Вы сами слышали. Итак, я

говорю, что если бы наш милый Поль временно потерял способность пользоваться

ногами, то это заболевание свойственно многим детям в его возрасте и его

нельзя предотвратить никакими заботами и уходом. Чем скорее вы это поймете и

с этим согласитесь, Поль, тем лучше.

- Разумеется, вы должны знать. Луиза, - сказал мистер Домби, - что я не

подвергаю сомнению вашу родственную привязанность и вполне понятную заботу о

будущем главе моей фирмы. Мистер Пилкинс, полагаю, осматривал сегодня утром

Поля? - спросил мистер Домби.

- Да, осматривал, - отвечала сестра. - Мисс Токс и я присутствовали.

Мисс Токс и я всегда присутствуем. Мы считаем это совершенно необходимым.

Мистер Пилкинс осматривал его несколько дней тому назад, и я его считаю

очень умным человеком. Он говорит: "Это пустяки!" Я могу подтвердить его

слова, если это имеет значение, а сегодня он посоветовал морской воздух.

Очень разумно, Поль, в этом я убеждена.

- Морской воздух, - повторил мистер Домби, глядя на сестру.

- Никакого основания для беспокойства, - сказала миссис Чик. - Моим

Джорджу и Фредерику обоим прописывали морской воздух, когда они были

приблизительно в таком же возрасте; и мне самой его прописывали великое

множество раз. Я совершенно согласна с вами, Поль, что, быть может, там,

наверху, неосторожно заговаривают при нем о таких вещах, о которых его

маленькой головке лучше не задумываться; но, право же, я не знаю, как этому

помочь, когда имеешь дело с таким сообразительным ребенком. Будь он

обыкновенный ребенок это не имело бы никакого значения. Кажется, я должна

сказать вместе с мисс Токс, что временная перемена места, воздух Брайтона и

физическое и духовное воспитание, порученное такой благоразумной особе, как,

например, миссис Пипчин...

- Кто такая миссис Пипчин, Луиза? - спросил мистер Домби, испуганный

этим упоминанием имени, которого он никогда еще не слыхал.

- Миссис Пипчин, дорогой мой Поль, - отвечала сестра, - пожилая леди, -

мисс Токс знает историю всей ее жизни - которая с некоторого времени

посвятила с большим успехом всю свою душевную энергию изучению малюток и

уходу за ними и у которой прекрасные связи. Муж ее умер от разрыва сердца

при... Как вы сказали, милая моя, при каких обстоятельствах ее муж умер от

разрыва сердца? Я забыла точные данные.

- При выкачивании воды из Перуанских копей. - отозвалась мисс Токс.

- Конечно, сам он не занимался выкачиванием, - сказала миссис Чик,

взглянув на брата, и действительно, это объяснение было необходимо, ибо мисс

Токс высказалась о покойном мистере Пипчине так, словно он умер у ручки

насоса, - а вложил деньги в предприятие, которое обанкротилось. Я считаю,

что миссис Пипчин поистине изумительно обращается с детьми. Я слышала, как

ее хвалили в избранном кругу еще в те времена, когда я была... ах, боже мой,

какого же роста? - Взгляд миссис Чик блуждал по книжному шкафу и бюсту

мистера Питта, находившемуся на высоте примерно десяти футов от пола.

- Быть может, дорогой мой сэр, - заметила мисс Токс, залившись

румянцем, - поскольку на меня столь определенно ссылаются, я обязана сказать

о миссис Пипчин, что похвала, с которой отозвалась о ней ваша милая сестра,

вполне заслужена. Многие леди и джентльмены, ныне ставшие важными членами

общества, были поручены ее заботам. Смиренная особа, которая сейчас беседует

с вами, некогда находилась на ее попечении. Думаю, что даже знатная молодежь

знакома с ее заведением.

- Насколько я понимаю, эта почтенная особа руководит учебным

заведением, мисс Токс? - снисходительно осведомился мистер Домби.

- Ах, не знаю, - ответила та, - вправе ли я употребить такое название.

Это отнюдь не приготовительная школа. Быть может, я верно выражу свою мысль,

- с особой слащавостью продолжала мисс Токс, - если назову это детским

пансионом для особо избранных.

- Отбор чрезвычайно строгий и тщательный, - добавила миссис Чик, бросив

взгляд на брата.

- О, исключительно! - сказала мисс Токс.

Все это имело значение. Хорошо было, что муж миссис Пипчин умер от

разрыва сердца из-за Перуанских копей. Это говорило о богатстве. Вдобавок,

мистер Домби готов был впасть в отчаяние при мысли о том, что Поль остается

здесь хотя бы еще на один час после того, как врач посоветовал его увезти.

Это была остановка и задержка в пути, который ребенку предстояло, в лучшем

случае, медленно пройти, прежде чем будет достигнута цель. Рекомендация,

данная миссис Пипчин его сестрой и мисс Токс, имела для него большой вес,

ибо он знал, что они ревниво относятся ко всякому вмешательству в их

обязанности, и ни на секунду не допускал мысли, что, быть может, они

стремятся разделить ответственность, о которой он, как было только что

показано, имел свое установившееся мнение. Умер от разрыва сердца из-за

Перуанских копей, размышлял мистер Домби. Что ж, весьма респектабельная

смерть.

- Если мы решим, наведя завтра справки, отправить Поля в Брайтон к этой

леди, кто поехал бы с ним? - подумав, спросил мистер Домби.

- В настоящее время вряд ли можно послать ребенка куда бы то ни было

без Флоренс, дорогой мой Поль, - нерешительно ответила сестра. - Он просто

без ума от нее. Он, конечно, очень мал, и у него свои причуды.

Мистер Домби отвернулся, медленно подошел к книжному шкафу и, открыв

его, достал книгу.

- Еще кто-нибудь, Луиза? - спросил он, не поднимая глаз и перелистывая

книгу.

- Конечно, Уикем. Я бы сказала, что одной Уикем вполне достаточно, -

ответила сестра. - Если Поль попадет к такой особе, как миссис Пипчин, вряд

ли нужно посылать кого-то, кто бы за нею наблюдал. Конечно, вы сами будете

ездить туда по крайней мере раз в неделю.

- Разумеется, - сказал мистер Домби и затем в течение часа сидел, глядя

на одну и ту же страницу и не прочтя ни слова.


Эта знаменитая миссис Пипчин была удивительно некрасивая, зловредная

старая леди, сутулая, с лицом пятнистым, как плохой мрамор, с крючковатым

носом и жесткими серыми глазами, по которым, казалось, можно было бить

молотом как по наковальне, не нанося им никакого ущерба. По крайней мере

сорок лет прошло с тех пор, как Перуанские копи свели в могилу мистера

Пипчина, однако вдова его все еще носила черный бомбазии такого тусклого,

густого, мертвого и мрачного тона, что даже газ не мог ее осветить с

наступлением темноты, и присутствие ее действовало как гаситель на все

свечи, сколько бы их ни было. Все ее называли "превосходной

воспитательницей"; а тайна ее воспитания заключалась в том, чтобы давать

детям все, чего они не любят, и не давать того, что они любят: нашли, что

этот прием оказывает чрезвычайно благотворное воздействие на их нравы. Она

была такой злющей старой леди, что был соблазн предположить, не произошла ли

какая-то ошибка в применении перуанских насосов, и не из копей, а из нее

были выкачаны досуха все воды радости и млеко человеческой нежности *.

Замок этой людоедки и укротительницы детей находился в крутом переулке

Брайтона, где почва была еще более, чем в других местах, кремнистой и

бесплодной, а дома - еще более, чем в других местах, ветхими и жалкими; где

маленькие палисадники отличались необъяснимым свойством не рождать ничего,

кроме ноготков, что бы ни было там посеяно, и где улитки постоянно

присасывались к парадным дверям и другим местам, которые им не полагалось

украшать, с цепкостью медицинских банок. Зимой воздух не мог вырваться из

замка, летом - не мог проникнуть в него. Ветер вечно пробуждал эхо,

гудевшее, как огромная раковина, которую обитатели замка должны были днем и

ночью держать у своего уха, нравилось им это или нет. Запах в доме,

естественно, не отличались свежестью, а на окне в гостиной, которое никогда

не открывалось, миссис Пипчин держала коллекцию растений в горшках,

примешивавших свой собственный землистый запах к запахам помещения. Эти

растения - в своем роде отборные экземпляры - были из породы, удивительно

подходившей к обители миссис Пипчин, здесь находилось с полдюжины кактусов,

корчившихся около своих подпорок, как волосатые змеи; затем экземпляр,

выпускающий широкие клешни, точно зеленый омар; несколько ползучих растений

с клейкими и цепкими листьями и несуразный цветочный горшок, который был

подвешен к потолку и как будто перекипал и переливал через край своими

длинными зелеными побегами и, задевая и щекоча проходивших под ним.

напоминал им о пауках, каковые водились в изобилии в жилище миссис Пипчин,

хотя в определенное время года оно могло с еще большим успехом конкурировать

по части уховерток.

Так как миссис Пипчин брала высокую плату со всех, кто мог платить, и

так как миссис Пипчин очень редко смягчала свой неизменно желчный нрав ради

кого бы то ни было, ее считали старой леди с удивительно твердым характером,

обладающей вполне научным знанием детской природы. Опираясь на эту репутацию

и на разрыв сердца мистера Пипчина, она ухитрялась после смерти своего

супруга выколачивать год за годом вполне приличные средства к жизни. Через

три дня после первого упоминания о ней миссис Чик эта превосходная старая

леди имела удовольствие получить в виде задатка из кармана мистера Домби

прекрасное добавление к постоянным своим доходам и принять Флоренс и ее

маленького брата Поля в число обитателей замка.

Миссис Чик и мисс Токс, которые привезли их накануне вечером (все они

провели эту ночь в гостинице), только что отъехали от дома, отправившись в

обратный путь; и миссис Пипчин, стоя спиной к камину, разглядывала вновь

прибывших, словно старый солдат. Племянница миссис Пипчин, особа средних

лет, добродушная и верная ее раба, но тощая, на вид неприступная и

чрезвычайно страдавшая от чирьев на носу, освобождала юного мистера

Байтерстона от чистого воротничка, надетого по случаю парада. Вторая - и

последняя в то время - маленькая пансионерка, мисс Пэнки, была уведена в тот

момент в темницу замка (пустую комнату в глубине дома, предназначенную для

исправительных целей) за то, что она три раза фыркнула в присутствии гостей.

- Ну, сэр, - сказала миссис Пипчин Полю, - как вы думаете, будете ли вы

меня любить?

- Не думаю, чтобы я хоть немножко вас полюбил, - ответил Поль. - Я хочу

уйти. Это не мой дом.

- Да. Это мой, - ответила миссис Пипчин.

- Очень гадкий дом, - сказал Поль.

- А в нем есть местечко похуже этого, - сказала миссис Пипчин, - куда

мы запираем наших нехороших мальчиков.

- Он когда-нибудь был там? - спросил Поль, указывая на юного

Байтерстона.

Миссис Пипчин утвердительно кивнула головой; и Поль нашел себе занятие

на целый день, осматривая мистера Байтерстона с головы до ног и следя за

всеми изменениями его физиономии с интересом, которого заслуживали

таинственные и ужасные испытания, перенесенные этим мальчиком.

В час был подан обед, состоявший преимущественно из мучной и

растительной пиши, и мисс Пэнки (кроткая маленькая голубоглазая девчурка,

которую каждое утро растирали после купанья, подвергая, казалось, опасности

окончательно стереть с лица земли) была приведена из плена самой людоедкой и

уведомлена, что тот, кто фыркает при гостях, никогда не попадет в рай. Когда

эта великая истина была основательно ей внушена, ее угостили рисом, после

чего она прочла установленную и замке послеобеденную молитву, заключавшую в

себе особую благодарность миссис Пипчин за хороший обед. Племянница миссис

Пипчин, Беринтия, поела холодной свинины. Миссис Пипчин, чей организм

требовал горячей пиши, пообедала бараньими отбивными котлетами, которые были

принесены прямо с пылу, прикрытые тарелкою, и издавали весьма приятный

запах.

Так как после обеда шел дождь и нельзя было идти на взморье, а организм

миссис Пипчин требовал отдыха после отбивных котлет, дети отправились с Бери

(она же - Беринтия) в темницу - пустую комнату, откуда виден был меловой

откос и бочка с водой; это помещение имело вид крайне неуютный по вине

ветхого камина без всяких приспособлений для топки. Впрочем, благодаря

обществу, его оживлявшему, оно оказалось в конце концов наилучшим, потому

что здесь Бери играла с детьми и, по-видимому, наслаждалась возней не

меньше, чем они, покуда миссис Пипчин не постучала сердито в стену, словно

ожившее коклейнское привидение, после чего игры были прекращены, и Бери до

самых сумерек рассказывала шепотом сказки.

К чаю было подано вдоволь молока с водой и хлеба с маслом, а также

маленький черный чайник для миссис Пипчин и Бери и намазанные маслом гренки

в неограниченном количестве для миссис Пипчин, принесенные прямо с пылу так

же, как отбивные котлеты. Хотя миссис Пипчин снаружи сделалась очень

маслянистой после этого блюда, - оно как будто вовсе не смазало ее внутри,

потому что она оставалась такой же свирепой, как и раньше, и ее жесткие

серые глаза ничуть не смягчились.

После чая Бери принесла маленькою рабочую шкатулку с изображением

Королевского павильона на крышке и принялась усердно работать, а миссис

Пипчин, надев очки и раскрыв огромную кишу, переплетеную в зеленое сукно,

начала клевать носом. И каждый раз, когда миссис Пипчин готова была упасть в

огонь и просыпалась, она угощала щелчком юного Байтерстона за то, что тот

тоже клевал носом.

Наконец настало время детям идти спать, и после молитвы они улеглись.

Так как маленькая мисс Пэнки боялась спать одна в темноту, миссис Пипчин

всегда почитала своим долгом спать ее наверх, как овцу: и весело было

слушать, как мисс Пэнки долго еще хныкала в самой неудобной спальне, а

миссис Пипчин то и дело входила, чтобы сделать ей внушение. Примерно в

половине десятого благоухание горячего сладкого мяса (организм миссис Пипчин

требовал сладкого мяса, без коего она не могла заснуть) присоединилось к

преобладающем) аромату дома, который миссис Уикем называла "запахом здания",

и вскоре после этого замок погрузился в сон.

На следующее утро завтрак не отличался от вечернего чая, но только

миссис Пипчин ела булку вместо гренков и после этого казалась еще более

раздраженной. Мистер Байтерстон вслух читал остальным родословную из книги

Бытия* (разумно избранную миссис Пипчин), преодолевая имена с легкостью и

уверенностью человека, спотыкающегося на ступальном колесе *. Затем мисс

Пэнки была унесена для растирания, а над мистером Байтерстоном проделывалась

еще какая-то процедура с соленой водой, после чего он всегда возвращался

очень синим и подавленным. Между тем Поль и Флоренс пошли к морю с Уикем.

которая все время заливалась слезами, а около полудня миссис Пипчин

руководила детским чтением. Так как в систему миссис Пипчин входило не

допускать, чтобы детский ум развивался и расцветал как бутон, но раскрывать

его насильно, как устрицу, то мораль этих уроков была обычно жестокой и

ошеломляющей: героя - злого мальчика - даже в случае самой счастливой

развязки обычно приканчивал лев или медведь, но никак не меньше.

Так текла жизнь у миссис Пипчин. По субботам приезжал мистер Домби:

Флоренс с Полем ходили к нему в гостиницу и пили чай. Они проводили с ним

несколько часов, и обычно катались перед обедом, и в таких случаях мистер

Домби, как враги Фальстафа, из одного накрахмаленного человека превращался в

дюжину *. Воскресный вечер был самым меланхолическим вечером в неделе, ибо

миссис Пипчин почитала своим долгом быть особенно сердитой в воскресные

вечера. Мисс Пэпки обычно возвращалась в глубокой тоске из Ротингдина от

тетки, а мистер Байтерстон, чьи родные жили в Индии и которому приказывали

сидеть в перерывах между церковными службами у стены гостиной, выпрямившись

и не двигая ни рукой, ни ногой, претерпевал столь жестокие для своей юной

души страдания, что в один из воскресных вечеров спросил Флоренс, не может

ли она сообщить ему какие-нибудь сведения о том, как вернуться в Бенгалию.

Но принято было считать, что у миссис Пипчин есть собственная система

воспитания детей, и, разумеется, так оно и было. Несомненно, буяны, прожив

несколько месяцев под ее гостеприимным кровом, возвращались домой ручными.

Принято было также считать, что весьма почтенно со стороны миссис Пипчин

посвятить себя такой жизни, пожертвовать в такой мере своими чувствами и так

решительно противостоять невзгодам, после того как мистер Пипчин умер от

разрыва сердца на Перуанских копях.

На эту примерную старую леди Поль мог смотреть без конца, сидя в своем

креслице у камина. Казалось, он не знал, что такое усталость, когда

пристально разглядывал миссис Пипчин. Он не любил ее; он не боялся ее, но

когда его посещало это старческое раздумье, в ней как будто

сосредоточивалось что-то чудовищно привлекательное для него. Так сидел он, и

смотрел на нее, и грел руки, и все смотрел на нее, и иной раз приводил в

полное замешательство миссис Пипчин. хотя она и была людоедкой. Однажды,

когда они были вдвоем, она спросила его, о чем он думает.

- О вас, - с полной откровенностью сказал Поль.

- А что же вы обо мне думаете? - спросила миссис Пипчин.

- Думаю, какая вы, должно быть, старая, - сказал Поль.

- Молодой джентльмен, о таких вещах думать не следует, - возразила

дама. - Это не годится.

- Почему не годится? - спросил Поль.

- Потому что это невежливо, - сердито сказала миссис Пипчин.

- Невежливо? - переспросил Поль.

- Да.

- Уикем говорит, - наивно сказал Поль, - что невежливо съедать все

бараньи котлеты и гренки.

- Уикем, - покраснев, отрезала миссис Пипчин, - Злая, бесстыжая,

дерзкая нахалка.

- Что это такое? - осведомился Поль.

- Ничего, сэр! - отвечала миссис Пипчин. - Вспомните рассказ о

маленьком мальчике, которого забодал до смерти бешеный бык за то, что он

приставал с вопросами.

- Если бык был бешеный, - сказал Поль, - откуда он мог знать, что

мальчик пристает с вопросами? Никто не станет шептать на ухо бешеному быку.

Я не верю этому рассказу.

- Вы ему не верите, сэр? - с изумлением спросила миссис Пипчин.

- Не верю, - сказал Поль.

- Ну, а если бы бык был смирный, тогда вы поверили бы, вы, маленький

невер? - спросила миссис Пипчин.

Так как Поль не задумывался над вопросом с этой точки зрения и

основывал все свои заключения на установленном факте - бешенстве быка, - то

в данный момент он согласился признать себя побежденным. Но он сидел и

размышлял об этом со столь явным намерением поскорее загнать в тупик миссис

Пипчин, что даже эта суровая старая леди сочла более благоразумным

отступить, пока он не забудет об этом предмете.

С этого дня миссис Пипчин как будто почувствовала к Полю нечто похожее

на то странное влечение, какое испытывал к ней Поль. Она заставляла его

придвигать креслице к ее стулу у камина, вместо того чтобы садиться

напротив; и здесь сидел он в уголке между миссис Пипчин и каминной решеткой;

весь свет, исходивший от его личика, поглощался черными бомбазиновыми

складками, а он изучал каждую черточку и морщинку на ее физиономии и

заглядывал в жесткие серые глаза, так что миссис Пипчин иной раз поневоле их

закрывала, притворяясь дремлющей. У миссис Пипчин был старый черный кот,

который обычно лежал, свернувшись у средней ножки каминной решетки,

самовлюбленно мурлыча и щурясь на огонь до тех пор, пока суженые его зрачки

не уподоблялись двум восклицательным знакам. Добрая старая леди - мы не

хотим оказать ей неуважение - могла быть ведьмой, а Поль и кот - когда они

сидели нее вместе у камина - двумя прислуживающими ей духами. Увидя эту

компанию, никто бы не удивился, если бы порыв ветра унес их всех однажды

вечером в трубу и они исчезли бы навсегда.

Этого, однако, не случилось. С наступлением темноты кот, Поль и миссис

Пипчин неизменно находились на своих обычных местах; и Поль, избегая

общества мистера Байтерстона, продолжал изучать по вечерам миссис Пипчин,

кота и огонь, точно это был трактат о некромантии в трех томах.

Миссис Уикем давала свое собственное толкование странностям Поля и,

укрепившись в дурном расположении духа, чему виной был смущающий вид дымовых

труб, открывающийся из комнаты, где она обычно сидела, а также завывание

ветра и скука (убийственная скука, как выражалась энергически миссис Уикем)

теперешнего ее существования, выводила самые мрачные заключения из

вышеупомянутых посылок. В правила миссис Пипчин входило удерживать ее

собственную "молодую девку" - таково было у миссис Пипчин родовое имя для

служанок - от общения с миссис Уикем: на это она тратила много времени,

прячась за дверьми и пугая эту преданную девицу, как только та приближалась

к комнате миссис Уикем. Но Бери имела право поддерживать общение с этой

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   30

Схожі:

Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт iconЖан Батіст Ламарк Чарльз Дарвін Жан Батіст Ламарк Чарльз Дарвін
Найбільш відомі: Р. Гук, Ж. Ламберті, Д. Дидро, Ж. Бюффон, Еразм Дарвін, І. В. Гете, О. Каверзнев, К. Ф. Рульє Першу цілісну еволюційну...
Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт iconСеміотика як наука про знаки. Мова як знакова система. Семіотика як наука про знаки Поняття про знак. Види позамовних знаків
«семіологією”. Чарльз Пірс вніс до наукового співтовариства власне термін «семіотика”. Чарльз Морріс у 1938 р видав працю «Основи...
Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт iconДележ добычи экспорт тканей из СССР

Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт iconАнкета сотрудника
«Транзитная торговля в Украине конца XVIII первой половины XIX в.» В 2010 г
Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт iconДля студентов озо
...
Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт iconЩур Д. Л. Основы торговли. Оптовая торговля
Коммерческая деятельность предприятий оптовой торговли на основе маркетинга. М., 1990. 32с
Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт iconДокументи
1. /2008 Крым наш общий дом.doc
Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт iconДуховные муки великого писателя
Понтия Пилата: «Распни Его!» Сын Божий принес людям добро, любовь, милосердие, сострадание, надежду, а они жаждали Его смерти на...
Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт iconДовідкові видання(енциклопедії, словники, довідники)
Новейший философский словарь. –2-е изд., перераб и доп. – Мн.: Интер-прессервис; Книжный Дом, 2001. – 1280 с
Чарльз Диккенс. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт iconСветлое Христово Воскресение
«Мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть; и предадут Его язычникам...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи