Монография Волгоград «Парадигма» icon

Монография Волгоград «Парадигма»




НазваМонография Волгоград «Парадигма»
Сторінка3/11
Дата22.05.2013
Розмір2.43 Mb.
ТипМонография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

^ 2.2 «Отечество славлю, которое есть»


«Каждый кулик свое болото хвалит» – говорит русская пословица. Действительно, нет, наверное, ни одного народа, который не гордился бы своей страной, и русские здесь не составляют исключения. В то же самое время, при всей своей привязанности к родной земле русскому человеку не сидится на месте и «в какую дыру не занесет тебя рок, повсюду встретишь еврея, цыгана и русака» (Пьецух 2006: 11), даже в карликовом государстве Сан-Марино на сувенирных лавках красуются вывески на русском языке и русские продавцы торгуют за рубли. Считается, тем не менее, что «как русский любит родину» (Дельвиг), её не любит никто, и «у редкого народа так развито чувство родины, как у нас» (Пьецух 2006: 11), откуда «знаменитый русский патриотизм, не имеющий аналогов в Западной Европе» (Владимиров 2006: 403). Через любовь к родине предлагается даже определять этническую принадлежность: «Русский тот, кто любит Россию» (АиФ 2007, № 24), а «человек, почитающий себя гражданином света, то есть не принадлежащим ни какому народу, …исторгаясь из рода людей, причисляет сам себя к роду животных» (Шишков 1812: 4). Так ли это на самом деле или же русская любовь к родине представляет собой еще один стереотип национального самосознания, в котором желаемое выдается за действительное, а не ведущую этническую константу?

Как библейский Понтий Пилат риторически вопрошал «Что есть истина?» (Ин. 19: 38), русскому человеку, наверное, прежде всего, следует задаться вопросом «Что есть Родина?». Понятие родины с трудом поддается (если поддается вообще) определению, и неслучайно, наверное, попытки создать словарные дефиниции для существительных «Родина», «Отечество», «Отчизна», «родина», «отечество» «отчизна» (см.: Сандомирская 2001: 7) не увенчались успехом. «Нет единого для всех людей одинакового пути к родине. …Патриотизм у человека науки будет иной, чем у крестьянина, у священника, у художника» (Ильин 2007: 272) – «У всякого русского своя родина – у кого романовская империя, у кого большевистская, у кого демократическая Россия, у кого колхоз» (Пьецух 2006: 512). Как и правда, родина у каждого своя, но в то же самое время она – одна; постигается она сердцем, отсутствие её невосполнимо и превращает человека в «духовного идиота» (Ильин 2007: 272). Для русских Родина – ожившая метафора, и любят её пристрастно, чуть ли не эротически, как женщину: «Родина и женщина существуют, чтобы их любить» (АиФ 2006, № 51); «Отечество требует от нас любви даже пристрастной, такой, какую природа вложила в один пол к другому» (Шишков 1812: 25), а «что любимая, что родина – это примерно одно и тоже» (Пьецух 2006: 199).

Определения родины преимущественно апофатичны: это то, что остается от страны за вычетом географии, демографии и политического устройства. По утверждению Алексея Хомякова, «Отечество находится не в географии. Это не та земля, на которой мы живем и родились и которая в ландкартах обводится зеленой или желтой краской. Отечество также не условная вещь. Это не та земля, к которой я приписан, даже не та, которою я пользуюсь и которая давала мне с детства такие-то или такие-то права и такие-то или такие-то привилегии» (Хомяков 1955: 116). Бытие родины, как и бытие нации, очевидно, «не исчерпывается ни расой, ни языком, ни религией, ни территорией, ни государственным суверенитетом» (см.: Бердяев 2004: 552).

В сочетаниях «любовь к родине» и «любить родину» первый компонент в определенном смысле избыточен, опустошен, поскольку любовь уже «встроена» в прагматическую часть семантики родины: «иметь родину значит любить её» (Ильин 2007: 272). Если патриотизм как нравственный принцип – это признанная категория этики (см.: Кон 1983: 252–254; ФЭС 1983: 484), то родина в качестве этического термина в специальных словарях не фигурирует, хотя обыденным сознанием она воспринимается как безусловная этическая сущность.

Родина как объект любви по своим предметным признакам (язык, территория, экономика, психология и культура) совпадает с нацией, однако этими признаками, естественно, она отнюдь не исчерпывается, представляя собой по преимуществу «инстинктивную прилепленность к родному» (Ильин 2007: 263). В неформальных, метафоризованных определениях родины упор делается главным образом либо на её географической составляющей («сочетание ландшафтов» – Гумилев 2007: 249; «очаг культуры и этнической жизни» – Мнацаканян 2004: 314), либо на демографической («любимое сообщество» – Сандомирская 2001: 3; «великое духовное “Мы”» – Ильин 2007: 283). В современных философских исследованиях патриотизма в определении отечества сливаются экологическая и социальная составляющие: «Отечество представляет собой единство социального и природного факторов» (Макаров 1990: 11).

Как представляется, в качестве рабочего определения родины, опять же неформального, можно принять следующее: родина – это предел расширения «персональной сферы» человека, включающей все, что он считает «своим», имеющим то или иное отношение к его личности.

Что касается «сущности» Родины – её онтологического статуса, то в русской культуре исторически, традиционно, представления о нем носят преимущественно «примордиалистский» характер: предполагается, что родина как «духовная реальность» (Ильин 2007: 269) существует, пока существует народ, независимо от отдельного человека и представляет собой безусловную ценность – некое «духовное сокровище» (Ильин 2007: 274), материализуемое в «родном пространстве» и в способах его обустройства, в том числе и символических (язык и культура). Родина постигается интуитивно, «сердцем», способность любить её, как и способность любить вообще, – особый дар, которым обладает не каждый. Нельзя заставить человека любить какую-нибудь страну (см.: Ильин 2007: 267). Однако в то же самое время считается, что любовь к ней возможно «привить» манипулятивно: целенаправленно взрастить с помощью «национального воспитания» (Ильин 2007: 291) через язык, историю, культуру, религию и даже службу в армии. Впечатляет количество современных публикации по проблемам патриотического воспитания (см., например: Крупник 1995; Патриотическое воспитание 1997; Фролов 1996 и пр.), что, очевидно, является свидетельством подспудного и «наивного» инструментализма, практикуемого их авторами. Первым же на Руси «наивным инструменталистом», как ни парадоксально, оказался А. С. Шишков, идеолог этатизма, приравнявший «малую родину» («колыбель, в которой мы взлелеяны, гнездо, в котором согреты и воспитаны» – Шишков 1812: 5) петровскому Отечеству как имени российского государства – гражданской родины. Представляется, однако, что соотношение примордиальных и инструментальных признаков в характеристике родины такое же, как и в собственно этничности (см.: Сикевич: 1999: 20): родина – это устойчивая единица коллективного сознания и коллективного бессознательного, четкость восприятия которой и интенсивность переживания поддается целенаправленному манипулятивному регулированию. Государство во все времена желает стать родиной и отчасти это ему удается, достаточно вспомнить «советскую Родину» и «новую историческую общность – советский народ». Историки не только создают нацию (см.: Хобсбаум 2002: 332), но, очевидно, также и родину.

Для Ивана Ильина патриотизм есть любовь, родина воспринимается, переживается и приобретается только любовью (см.: Ильин 2007: 261–263), а для того, кто её не любит, она просто не существует. Любовь к родине «пристрастна» (см.: Ильин 2007: 268; Шишков 1812: 25), и, как всякая страсть, она сопровождается дополнительными эмоциями, связанными с включением предмета любви в центр своей аксиологической области и в свою «личную сферу»: своей страной гордятся (гордость удачи достижения и обладания), её стыдятся (национальный позор), переживают её успехи и неудачи, как свои собственные.

Как установлено, в любви сопряжены два вида желания: желание обладания объектом и желание блага этому объекту, которые и определяют существование двух основных видов этой эмоциональной привязанности – собственнической любви и любви каритативной, любви-жалости (подробнее см.: Воркачев 2007: 41, 134). «Каритативный блок» русского патриотизма включает в себя, помимо благожелания и заботы о благополучии своей страны, безграничную готовность прощать и сострадание. Мы её любим не «за» – как говорил Владимир Высоцкий, «если за что-то, то это не любовь, а хорошее отношение», а, скорее, «вопреки». Действительно, «русский человек из патриотов патриот, потому что он сердечно привязан к такой земле, где почти невозможно жить» (Пьецух 2006: 421).

Российский патриотизм – продукт исторической эволюции, вызванный необходимостью (в том числе и на бессознательном уровне) сохранять огромную территорию, приобретенную предками сегодняшних россиян по весьма своеобразной модели. И если у обитателей этих бескрайних земель не будет безусловной любви к родине, не станет и самой родины, русский этнос растворится в других этносах и российское государство исчезнет. Отсюда, очевидно, и сращенность русского человека со своей отчизной вплоть до «химическое единства» (Достоевский) и ощущение того, что «ни в какой земле мы не можем найти созвучия своему физическому состоянию и настрою души» (Пьецух 2006: 212), поскольку «кровью, телом, костями и жилами мы связаны с нашей землей» (АиФ 2006, № 14). Отсюда и бесконечное терпение к бесчинствам властей и готовность прощать им практически все, убежденность в том, что «человек должен любить свою землю, любить во всех противоречиях, с её грехами и недостатками» (Бердяев 2004: 295). Отсюда нетерпимое отношение к изменникам и «отщепенцам от своего народа и своей почвы» (Гончаров) и физическая «невозможность жить без Родины». Отсюда и амбивалентность: сопровождающая любовь «ненависть к отчизне» (Блок) как следствие крайней от неё зависимости. Отсюда же, конечно, и отношение к нам самой Родины в лице её властей – чего с ними цацкаться, все равно никуда не денутся.

«Игровая» двойственность модели территориального расширения России, когда крепостной народ бежал на границы от государства, осваивал новые земли, а затем вместе с ними возвращался опять под государственную юрисдикцию (см.: Лурье 1997: 166), не могла не отразится на взаимоотношениях российского народа и российской власти. Вполне можно согласиться с тем, что история России – это история противостояния народа и государства (см.: Лурье 1997: 354): русский человек от века видит в государстве нечто враждебное, на которое, «как на врага, не распространяются моральные запреты» (Касьянова 2003: 81). Русская шизофрения – «расщепление души» – проявляется не только в отделении совести от закона и морали от права, но и в жестком разделении родины этнической (страны) и родины гражданской, с которой мы отождествляем наше государство. В то же самое время мы не отдаем себе отчета в том, что в конечном итоге государство – это эманация этноса, порождение народа, в котором отражаются все достоинства и недостатки последнего, все его противоречия, тезисы («Россия – страна безграничной свободы духа» – Бердяев 2004: 281) и антитезисы («Россия – страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности» – Бердяев 2004: 283) – какие сани, такие и сами: «Ни революции, ни конституции, ни деспоты не могут давать какому-нибудь народу тех качеств характера, какими он не обладает, или отнять у него имеющиеся качества, из которых проистекают его учреждения» (Лебон 1995: 55). Как отмечается, на вопрос «Почему они не сопротивляются?», который обычно задают западные интеллектуалы в порядке реакции на сведения об ужасах существования в России, есть один ответ: «они могут сопротивляться только сами себе – ведь государство и есть наше символическое тело, наше коллективное Мы» (Сандомирская 2001: 116). Действительно, «мы сами и оккупанты, и оккупированные» (АиФ 2007, № 1–2).

В современном российском «обыденном сознании», как представляется, существует не два, как в лексикографии (см.: БТСРЯ 1998: 1125; Ожегов 1953: 628; СРЯ 1982, т. 2: 723; ССРЛЯ 1961, т. 12: 1377; Ушаков 2000, т. 3: 1369), а три представления о родине: естественно, родина1 как «малая родина» – родная сторона, место рождения, а родина2 как «большая родина» – родная страна разделилась уже на то, что, за неимением лучшего, можно назвать, пользуясь терминологией национализмоведения и этнопсихологии (о нациях гражданских и этнических см.: Малахов 2005: 23), «родина гражданская» и «родина этническая».

Представления о гражданской родине ориентированы преимущественно на территориальный и административный признаки, эта родина практически полностью отождествляется с государством. Гражданская родина, как и нация (см.: Малахов 2005: 33), это в первую очередь «специфический объект лояльности», причем лояльности взаимной, предполагающей обоюдное соблюдение определенных обязательств («Что вы нас призываете любить Россию? Пусть сначала она нас полюбит!» – АиФ 2007, № 36).

Представления об этнической родине как о географическом пространстве, «в котором народ возник, в котором прошла его ранняя история» (Буровский 2004: 91), ориентированы преимущественно на культурно-языковые признаки, для русского традиционно родина там, где живут русские (см.: Лурье 1997: 272). Этническая родина в первую очередь – объект любви, которая, как известно, отнюдь не обязательно бывает взаимной.

Родина гражданская и родина этническая «совпадают» лишь в критические моменты национальной истории, когда под угрозой находится само биологическое существование народа: «Когда немцы на нас напали, оно (государство – С. В.) стало Родиной – ты защищал то место, где живешь, тех друзей, с которым рядом находишься» (АиФ 2007, № 16).

Этническая родина отличается от гражданской своей большей устойчивостью и более глубокой укоренённостью в общественном сознании: не прошло и двух десятков лет, а от Советского Союза осталась лишь смутная ностальгия да надписи на майках и призыв на лестнице Мамаева кургана «За нашу советскую Родину – СССР», а «русскость» по большому счету никуда не делась.

Наблюдения за масс-медийными текстами последних лет (газета «Аргументы и факты» за 2005–2007 годы) свидетельствуют о флуктуации чувства российского патриотизма в зависимости «от индекса оптимизма» и о противоречивости суждений о перспективах любви к Родине. Однако, если принять разделение «большой родины» на гражданскую и этническую, противоречивость здесь кажущаяся: пессимизмом окрашены главным образом высказывания о родине гражданской, будущее которой покрыто туманом – «любовь к Родине сегодня рассматривается исключительно как любовь к прошлому» (АиФ 2006, № 13). В настоящем же нет ничего, произошедшего в ходе «развернутого строительства капитализма» (АиФ 2007, № 32), чем можно было бы гордиться россиянину в стране, где лишь два значимых события – Война и победа – вызывают всеобщее согласие (см.: АиФ 2005, № 20).

Сомнения в будущем гражданской родины порождаются, очевидно, отсутствием гражданской нации, поскольку «Россия в настоящее время представляет собой не нацию, а совокупность индивидов» (Проблемы 2007: 155). Если Родина – это «любимое сообщество» (Сандомирская 2001: 3), то сомнительно, чтобы в глазах «простого человека» в него попали олигархи и бывшая партноменклатура, конвертировавшая власть в собственность: «Людей объединяет обращенность в общее будущее, если оно привлекательно для всех. Это и называют национальной идеей» (АиФ 2006, № 51); «Патриотизм можно построить только на одном – улучшить условия жизни… Пока в нашей стране этот громадный разрыв между бедными и богатыми, эта колоссальная несправедливость по отношению к старикам и детям не будут устранены, ничего не получится» (АиФ 2005, № 34).

Таким образом, наблюдения над вербализацией представлений о родине и любви к ней в русской этической мысли в русском обыденном сознании показывают, что эти представления в достаточной мере смутны и с трудом поддаются дефинированию в дискурсивных терминах. В своей предметной части они практически совпадают с семантическими признаками нации/этноса, отличаясь от последних «встроенностью» эмоциональной привязанности.

Родина для носителей русского языкового сознания персонифицируется в образе любимой женщины; любовь, отделяющая родину от просто страны, пристрастна и в ней гипертрофирован «каритативный момент»: готовность все прощать в соответствии с платоновским «абсолютным принятием».

В аморфность и раздвоенность российского морального сознания, где воровать нехорошо, но можно, а закон противостоит совести, вполне вписывается наметившееся разделение «большой родины» на родину гражданскую, отождествляемую с государством, и родину этническую, отождествляемую с народом и его культурой.


^ 2.3 «Родная родина»


Ранг любви к родине в ordo amoris в широком смысле, отражающем общую иерархию ценностей и предпочтений русского человека – «роль, которую та или иная вещь должна играть в нашей жизни, необходимую степень её важности для нас, её относительный вес, ту силу привязанности, которую мы должны испытывать к ней» (Гильдебранд 1999: 591) – настолько высок, что она чуть ли не входит в ordo amoris в узком смысле, включающем любовь к Богу, к ближнему, к родным, друзьям и супругам. По своей лексической сочетаемости имена «родина», «отечество» и «отчизна» заметно отличаются от имен «работа», «прогулки», «закаты», «рассветы» и пр., способных употребляться в позиции прямого дополнения глагола «любить», и стоят в одном ряду с именами одушевленных существ (см.: Зализняк 2006: 380). В то время как в конструкции «любить свою работу/природу/искусство» и пр. предикат «любить» функционирует как интенсив предиката «нравиться» и передает сугубо гедоническую оценку своего объекта, то в конструкции «любить родину/отечество/отчизну» он отправляет скорее к разновидности если не межличностного, то уж вполне определенно личностного чувства. Нет *чувства работы/природы/искусства, но есть чувство родины, «святей и чище» которого «людям никогда не обрести» (Фирсов); как с близким и любимым существом с родиной разлучаются (см.: Зализняк-Левонтина 2005: 231), по ней тоскуют, ей изменяют. Можно даже допустить, что, если бы в русском языке имя родины было бы мужского рода, то в прямообъектной позиции оно принимало бы форму родительного падежа: «Мы любим своего *Родина». С другой стороны, персонализация родины носит уже практически языковой характер – «Родина-мать» для говорящих по-русски уже как бы и не метафора, а реалия, в языке уже вполне допустимы и такие этимологически катахрезные сочетания, как «мать/матушка-отчизна» (отчизна – заимствовано в 16 в. из польского языка, где ojczyzna – суффиксальное производное от ojciec «отец» – Шанский-Боброва 2000: 220): «Мать-отчизна! Дойду до могилы, / Не дождавшись свободы твоей!» (Некрасов); «Вижу всюду трепет жизни, / Где ни брошу только взор… / Это – матушки-отчизны / Нескончаемый простор» (Савинов). Совершенно естественно в языке обращение к родине как к живому и разумному существу, от которого можно ждать адекватной речевой реакции: «За каплю крови, общую с народом, / Прости меня, о родина! Прости!» (Некрасов); «Родина-мать! По равнинам твоим / Я не езжал еще с чувством таким!» (Некрасов); «Всю жизнь я, / Отчизна, боялся / В надеждах / Тебя обмануть» (Федоров).

В синонимическом ряду единиц, передающих в современном языке идею родной страны – «родина», «отечество», «отчизна», место лексической доминанты, безусловно, занимает лексема «родина» как наиболее многозначная и наиболее частотная единица этого ряда (только она входит в число 5000 наиболее употребительных слов русского языка с рангом 1276 при ранге 5869 у «отечества» и 18334 у «отчизны» – *Шаров). По данным РАС, число реакций на слово-стимул «родина» (205) в два раза превышает число реакций на стимулы «отчизна» (105) и «отечество» (103), причем почти треть этих реакций (65) представлено словом «мать» (РАС 2002, т. 1: 420, 428, 558). Она связана с обоими основными глубинными культурными архетипами патриотического сознания: архетипом рода и архетипом матери-земли (см.: Телия 2001: 410). Лексема «родина», как никакая другая единица этого синонимического ряда, используется в названиях литературных произведений, общественных организаций, построек и артефактов. Она же, обладая наибольшей несвободной сочетаемостью и прецедентностью, входит в состав многочисленных фразеологизмов, образующих фонд фоновых знаний носителей русского языка: «крылья Родины», «закрома Родины», «стоять на страже Родины», «Есть такая профессия – Родину защищать», «Родина вас не забудет», «Они сражались за Родину», «Я научу вас Родину любить!», «Родина-мать зовет!» и пр.

В патриотической триаде «родина, отечество, отчизна» особенно «не повезло» лексеме «родина» в значении «родина2» (Телия 1997: 77) – «родная страна» (Ожегов 1953: 628), которая лишь одна получает такие уничижительные реакции-ассоциаты, как «гадина», «глупа», «тюрьма» (см.: РАС 2002, т. 1: 558).

В современных масс-медиа до недавнего времени она практически табуировалась либо же появлялась преимущественно в иронических, «стёбовых» контекстах: «Вот так пенсионер, 40 лет “отштурмовавший” на благо советской родины, и девочка-подросток, окруженная благами новой цивилизации, как-то оказались не к месту в этом мире» (АиФ 2005, № 40); «Пришлось “под мухой” выходить на ринг и жалить как пчела… Чего ради матери-Родины наши спортсмены только не делают!» (АиФ 2005, № 41); «Итого, по самым скромным подсчетам, в 2006 г. любовь к Родине обойдется российским налогоплательщикам в 110 млн. долларов» (АиФ 2005, № 47); «В закромах Родины найдено пропавшее золото партии» (Комсомольская правда, 29.12.2006); «Они (богатые люди – С. В.) знают, куда возвращаются. – Правильно. Это – Родина, все равно ограбит» (НТВ 18.12.2005); «Скажите, а переселять соотечественников в Сибирь будут под девизом “Добро пожаловать” или “За измену Родине”?» (АиФ 2004, № 51). Справедливости ради можно заметить, что кое-что здесь «перепадает» Отчизне и Отечеству: слова песни «Прощайте, скалистые горы, / На подвиг Отчизна зовет» (Букин) сопровождают видеоряд побега российского браконьерского судна от норвежской рыбоохраны (ОРТ, «Однако»); «Может быть, нам стоит принять одну суперцелевую программу по поиску и выращиванию нормальных мужчин, которые и Отечество могли бы спасти, и женщин удовлетворить, и рождаемость поднять?» (АиФ, 2005, № 50).

В «устном народном творчестве» – анекдотах – она чуть ли не витуперизуется, превращаясь в бранное слово, достаточно вспомнить анекдот «про червячков» – в общем, опять бунинское «Они глумятся над тобою...»

В официальных же речах «по случаю» и в рекламе культурный смысл лексемы «родина» выхолащивается, она употребляется скорее «для красного словца» – «используется в целях promotion при организации политических кампаний самого разного толка» (Сандомирская 2001: 232), подобно свечке в руке вчерашнего партийного функционера: «Есть такая работа – Родину освещать», – заявил на торжественной церемонии пуска четвертого гидроагрегата Бурейской ГЭС глава РАО ЕЭС Анатолий Чубайс» (АиФ 2005, № 45); «Эльдорадо – Родина низких цен» (реклама); «Родина-мать зовет! Все на борьбу с инфарктом и инсультом!» (АиФ 2006, № 8). Стало уже возможным на британский манер вместо родины говорить «эта страна». Можно, однако, отметить, что слово «Родина» и поныне абсолютно не смущает русскую православную церковь: «Безнравственный человек не может любить свою Родину, ему все равно где жить, лишь бы было сытно и спокойно» (Владыка Зосима: «Если брать от жизни все, другим не достанется» // АиФ 2006, № 50: 32).

Естественно, в неизменно «советском виде» слово «Родина» воспроизводится в «патриотической прессе», в частности в письмах ветеранов в газету «Советская Россия», где передает их «фантомные боли» по утраченной державе: «Еще раз спасите свою Родину, помогите своим детям, внукам и правнукам вновь обрести святыню свою, истерзанную нелюдями Родину» (Советская Россия, 2004, № 75). О Родине также вспоминают российские моряки, отсидев несколько лет в нигерийской тюрьме за контрабанду нефти: «Родина! Я тебя целую!» (ОРТ, «Новости», 15.12.05).

Скепсис по отношению к идее патриотизма в российском обществе («Да кому нужен ваш патриотизм. Еще древние римляне говорили: “Отечество повсюду, где хорошо”» – АиФ, 2005, № 41), возник не вдруг и не на пустом месте. Он, естественно, имеет свои геополитические, исторические и психологические основания, самое наблюдаемое из которых – распад Советского Союза, завершивший дезинтеграцию Российской империи и приведший к тому, что в одночасье миллионы этнических русских, тех, кто «рожден в Советском Союзе» и «сделан в СССР» (Газманов), стали апатридами – людьми без родины по определению, если родина это – «страна, в которой человек родился и гражданином которой является» (СРЯ 1982, т. 2: 723).

Не последнюю роль здесь, видимо, сыграла и психологическая усталость «Отечества сынов» от многовековой и безжалостной эксплуатации патриотической идеи российским, а затем советским государством, превратившим долг Родине в разновидность первородного греха, от которого невозможно избавиться: «И где бы ни жил я, / И что бы ни делал, – / Пред Родиной вечно в долгу» (Лисянский). И «система ниппель», сложившаяся во взаимоотношениях граждан со своим государством, заставляющая первых всегда смотреть с опаской на действия последнего: «Дай бог, чтобы твоя страна / тебя не пнула сапожищем» (Евтушенко). И особенности нашей «новейшей истории», давшие миру людей без «малой родины»: детей спецпоселенцев, родившихся в «местах не столь отдаленных», «отеческие могилы» которых бульдозером сравняли с землей вместе со «спецкладбищами».

Все это, безусловно, способствовало «отделению родины от государства» («Я государство ненавижу, но очень Родину люблю» – Розенбаум; «Родина – это не политики и чиновники, а народ и все, что для него свято, что неистребимо в нас» – АиФ 2007, № 49), тем более что в русском языке уже запечатлена модель разделения моральных и институциональных категорий: правда у нас отлична от правосудия, а закон от совести.

Конечно, в русском менталитете «если бьёт, значит – любит», а «в любви тот сильнее, кто меньше любит» (Чехов), однако сегодняшняя действительность окончательно открыла глаза на тот, в общем-то достаточно очевидный факт, что любовь к Родине – это, в принципе, «любовь, которая никогда не бывает взаимной» (http://www.perlodrom.ru/motherland), поскольку её объектом выступает абстракция.

Однако решающим фактором «деконструкции Родины» (Сандомирская 2001: 49), как представляется, выступает утрата нацией веры в совместное «славное будущее», веры, благодаря которой «мы готовы в любой момент к отражению нападения на нашу родину» (Ортега-и-Гассет 1991: 209). Только 30% жителей страны хотят назвать своей Родиной Россию, большинство же считают, что их родина только там, где они родились и росли (см.: АиФ 2005, № 39: 4). «Русская идея – абсолютная монархия при абсолютной анархии» (АиФ 2005, № 47), «накопительство и индивидуализм» (АиФ 2005, № 46) вряд ли могут составить «совместное будущее» (да еще «славное»!) для жителей некогда великой державы. Поэтому, очевидно, с таким скрипом и перелицовывается «гимнастерка Сталина в патриотический кафтан» (АиФ 2005, № 45) и не теряет свою злободневность отнюдь не риторический вопрос о том, «что же будет с Родиной и с нами?» (Шевчук), тем более что «Сейчас нас как нацию объединяет только одно – язык. Больше ничего» (АиФ 2007, № 46).

Тем не менее, слухи о кончине патриотической идеи на Руси, очевидно, несколько преувеличены: свидетельство тому – сам факт стыда за родину, недавнее «возрастание индекса оптимизма» (см.: АиФ 2006, № 1–2) у российского населения и спорадические всплески гордости за свою страну («Я хочу сказать “Спасибо”, что я родилась в России» – ОРТ 15.02.06). Можно также отметить тенденцию к «реабилитации» слова «Родина», которое начинает употребляться не только в нейтральных, но и в положительно окрашенных контекстах в одном ряду с «Отечеством»: «Нынешние защитники Родины с честью и достоинством несут нелегкую службу, умело и мужественно действуют в экстремальных условиях и в боевой обстановке… Выражаю уверенность в том, что люди, избравшие своей профессией защиту Отечества, будут и впредь верны военной присяге, своему воинскому и служебному долгу» (АиФ 2006, № 8). Становится понятным, что «Россия далеко не самое плохое место на земле» (АиФ 2007, № 51) и слово «патриот» мало-помалу теряет свою уничижительную окраску («”Патриот” – это уже не оскорбление» – АиФ 2007, № 44).

Материал для исследования в этом разделе дали толковые и паремиологические словари русского языка, художественные и масс-медийные тексты, но главным источником послужили тексты поэтические – русская гражданская лирика, – то, что когда-то называлось «Стихи и песни о Родине».

Отечестволюбие на Руси всегда отличалось декларативностью (см.: Тер-Минасова 2000: 176), производной, очевидно, от общей эмоциональной открытости русского национального характера (см.: Вежбицкая 1997: 34), выделяющейся даже на фоне открытости американцев (см.: Леонтович 2005: 191): «Я верю в силы своего народа, очень люблю Родину» (Шукшин); «Я люблю родину, / Я очень люблю родину» (Есенин); «Я люблю тебя (Русь – С. В.), родная, / Крепко, пламенно люблю» (Бенедиктов); «Люблю тебя, Отечество мое» (Евтушенко); «Люблю Отчизну я» (Лермонтов); «Я люблю Россию до боли сердечной» (Салтыков-Щедрин); «Милая, светлая Родина! Вся наша безграничная сыновья любовь – тебе, все наши помыслы – с тобой» (Шолохов); «Как не любить мне эту землю, / Где мне дано свой век прожить!» (Лазарев); «Кому колодец нужен – вырою, / Понадобится – дом срублю. / Все потому, что землю милую, / Свое отечество люблю» (Боков); «Я – патриот. Я воздух русский, / Я землю русскую люблю» (Коган). При этом эмоциональное напряжение может даже прорываться в слезах, что абсолютно нехарактерно для англосаксонской культуры (см.: Вежбицкая 1999: 533): «Но я любуюсь родиной – / И не скрываю слез» (Исаковский).

Появление «имен родины», как правило, сопровождается в поэтической речи эпитетами, приложимыми к именам близких и любимых существ: «Нам легко / И нелегко с тобою, / Дорогая родина моя!» (Федоров); «Дайте мне на родине любимой, / Все любя, спокойно умереть» (Есенин); «Мне родину, мне милую, / Мне милой дайте взгляд!» (Мерзляков); «Широко протянулась / Большая Россия – / дорогая Отчизна / Твоя и моя» (Чуркин); «Счастлив тот, кому сияние / Бытия сохранено, / Тот, кому вкусить дано / С милой родиной свидание!» (Жуковский); «Да не робей за отчизну любезную» (Некрасов); «Родная Отчизна, родная страна, / Мы славим твое возрожденье!» (Гин).

В лексической системе языка единицы «патриотической триады» имеют все признаки потенциальных дейктиков, обладающих заместительными, местоименными функциями и содержащих в своей семантике имплицитное указание на «лицо, место и время события/объекта с позиции наблюдателя» (Сребрянская 2005: 17). В соответствии со своим словарным толкованием, «родина», «отчизна», и «отечество» – это «страна, в которой человек родился и гражданином которой является» (Ожегов 1953: 422; Ушаков 2000, т. 2: 921; т. 3: 1369; БТСРЯ 1998: 745, 1125). Именно дейктическая ситуация, позволяющая соотнести субъекта (говорящего либо протагониста высказывания) с местом его рождения или гражданством – «своим пространством» (Кожанов 2006: 8–9), дает возможность лингвокультурного прочтения этих лексем. Эта же ситуация определяет и число возможных денотативных синонимов, и длину синонимического ряда «патриотических» имен, в котором, помимо единиц «патриотической триады», стоят «родная/родимая страна, сторона (сторонка), земля; родной/родимый край, дом, колыбель, места, пределы, палестины» и пр. (см.: *Абрамов 2003), не говоря уже о том, что именами родины здесь являются соответствующие этнонимы – для россиян это, естественно, «Россия» и «Русь». Свидетельством этнонимизации единиц «патриотической триады» выступает, может быть, в какой-то мере и их написание с большой буквы: «Родина», «Отчизна», «Отечество»: «Здесь Родину не меряют страной» (Фатьянов); «Нету у меня никого, кроме Родины-матушки…» («Любэ»); «Я заново открыл тебя, Отчизна» (Афанасьев); «А еще я весне благодарен, / За Отчизну, что все же живет» («Любэ»); «За власть Отечество забыли, / За злато предал брата брат» (Пушкин); «И дым Отечества нам сладок и приятен» (Грибоедов).

Дейктическая ситуация отражается и на синтаксисе имен «патриотической триады» – в высказываниях с предикатами пространственного нахождения и перемещения «родина» ориентирована скорее на географию своего денотата и употребляется с предлогом «на» («жить на родине», «вернуться на родину», как «жить на Смоленщине» и «вернуться на Сахалин, Камчатку»), а «отчизна» и «отечество» – на его государственно-административные границы: «На родине Коли Рубцова / Дожди затяжные идут» (Старшинов); «Как играл девятигодовалый мальчишка / На Смоленщине, родине Глинки, играл?» (Фирсов); «Он на родину не воротится, / Не прижмет тебя к сердцу верному» (Грамматин); «Скворцы летят на родину, скворцы» («Любэ»); «Я говорил: в отечестве моем / Где верный ум, где гений мы найдем?» (Пушкин); «Живя в двадцатом веке, / в отечестве своем, / хочу о человеке / поговорить простом» (Смеляков); «В отчизне нашей, к счастью, есть / Немало женских душ высоких» (Симонов); «Умру за рубежом или в отчизне, / с диагнозом не справятся врачи» (Губерман). Здесь к месту, может быть, вспомнить, что с отделением Украины от России и обособлением её в качестве отдельного государства «политкорректно» изменилось и предложное управление перед её именем: в Украине, в Украину.

Имена «патриотической триады» – отнюдь не безденотатные «фантомные» сущности, подобные именам, порождённым мифологической фантазией («русалка», «кентавр», «леший») либо научным воображением («флогистон», «теплород») (см. противоположное мнение: Сандомирская 2001: 34). Концепт, к которому они отправляют, представляет собой «воображаемое (imagined – скорее “выдуманное”) сообщество» (Андерсон 2001) лишь в том смысле, что он обладает в том числе и субъективным существованием. В случае неопределенной референции их денотат представлен классом стран (территориальных образований) вообще, в случае же определенной референции – вполне конкретной страной или местностью. Их сигнификатное содержание распадается на признаки, связанные с территориально-климатическим, геополитическим, демографическим и социальным наполнением страны-денотата/референта с одной стороны, и с эмоционально-оценочным отношением к этим признакам субъекта-носителя патриотического сознания, с другой. Именно группа эмоционально-оценочных признаков в ситуациях лингвокультурного употребления имен «патриотической триады» является определяющей в их семантике – предицируется, а не занимает место пресуппозиций.

При всем том, что патриотическая идея во все времена успешно эксплуатируется «властями предержащими» – государством, всегда стремящимся «убедить своих граждан, что оно Отечество и есть» (АиФ 2005, № 40), – ментальное содержание имен «патриотической триады» отнюдь не «идеологический конструкт» (Сандомирская 2001: 11): оно возникает в национальном сознании до какой-либо сформировавшейся идеологии и официальными идеологами лишь реконструируется и «подрихтовывается» в нужном направлении, обладая, тем самым, характеристиками концепта как автономной и в каком-то смысле «отприродной» сущности (см.: Демьянков 2001: 45). Это содержание – так же и не «идеологичекий симулякр» (Сандомирская 2001: 117): реальность его субъективного существования выступает мотивом действий носителей патриотического сознания.

Если продолжить дефиниционную апофатику родины, начатую еще Алексеем Хомяковым (см.: Хомяков 1955: 82–83), то в конечном итоге за вычетом всего того, чем она не является (не география, не политическое устройство, не население), в «сухом остатке» окажется нечто вполне ощутимое: эмоциональная причащенность к судьбе определенной, преимущественно этнической, общности. И в этом смысле верно то, что родина существует, пока существуют люди, считающие, что она существует. По аналогии с евангельской фразой «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (1 Ин. 4: 8) можно сказать, что родина и есть любовь, и если кто её не любит, для того её и нет.

В «личной сфере» любящих родину она занимает если не центральное, то очень близкое к нему место: за неё переживают, ею гордятся и за неё стыдятся. Очевидно поэтому все позитивистские попытки доказать носителю патриотического сознания фиктивность концепта «родина» (см.: Сандомирская 2001: 35) обречены на неудачу: это то же самое, что доказывать верующему, что Бога нет – «говорить мужчине гадости о женщине, без которой он не может жить» (см.: Левин 2004: 85).

Как уже отмечалось, «предметная часть» семантики большой родины (Отечества, Отчизны), естественно mutatis mutandis, совпадает с семантическими признаками концепта «нация»: это и форма общности людей, и общность материальных условий жизни, и общность форм материальной и духовной культуры, и общность языка и психического склада. Идея Родины возникает, очевидно, со становлением национального государства и «подпитывается» верой в общее «славное будущее»: «Отечество славлю, которое есть, / но трижды – которое будет» (Маяковский). Доминантными здесь, видимо, будут демографическая («народ»), географическая («земля») и социальная («правда») составляющие.

Если патриотизм – это любовь к родине, то, как и в любой разновидности любви, в нем содержится целая гамма «побочных» чувств, включая даже ненависть; в нем не может быть одного – равнодушия: «Не будет гражданин достойный / К отчизне холоден душой» (Некрасов). Действительно, «Ничто так не опасно для любой страны, как равнодушие народа» (Распутин).

Любовь делает любовью желание, вернее, два его вида: стремление к близости со своим предметом и желание ему блага (см.: Воркачев 2003: 28–29). Оба этих желания могут быть направлены на любую составляющую денотатной семантики Родины, однако «желание блага» par excellence направлено на демографическую: «благо/счастье народа» (salus populi) всегда было главной заботой «отчизнолюбцев», хотя, как и сам «народ», оно понималось каждым по-своему – в гражданскую войну «за Родину» сражались две России, и у каждой была своя правда и свое понимание «народного счастья». К тому же Родина – это не только «топос», границы которого меняются, но и «хронос»: она меняется во времени в своей социальной составляющей и «изменяет» человеку: Горбачев вернулся с Фороса в «другую страну», «мы, не выходя из дому и не слезая с собственного дивана, переехали из одной страны в другую» (АиФ 2005, № 51), а после 1917 года «предатели» «чтобы спасти какие-то лоскутья / Погибшей родины / Пошли к большевикам на службу» (Волошин).

Можно заметить также, что для патриотизма нет «имущественного ценза» – родина существует или же не существует как для бедных, так и для богатых. И если «нищие не имеют Отечества» (АиФ 2005, № 39), то точно так же его не имеют его и олигархи, а по свидетельству политзаключенных в сталинских лагерях самыми рьяными патриотами были как раз уголовники.

Модель «немцы обожают Францию и ненавидят французов» «не работает» в случае патриотизма: вряд ли можно любить свою страну и ненавидеть её население. Однако и платоновское «абсолютное признание» в любви к родной стране допускает исключения за счет разделения её граждан на «народ» и «не-народ» – «элиту», разделения по достаточно зыбким и произвольным критериям. Это разделение порождает ситуацию множественности «родин» – ситуацию, когда Родину можно «выбирать» в соответствии со своими идеологическими вкусами, присваивая статус «соли земли» той или иной социокультурной группе. Тогда, видимо, и появляются «странная любовь» к Отчизне и желание «подправить» народ для его же блага: обличительный патриотизм Петра Чаадаева («Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами»), якобы «русофобия» А. П. Чехова («Вся Россия – страна каких-то жадных и ленивых людей <...> психология у них собачья: их бьют – они тихонечко повизгивают и прячутся по своим конурам, ласкают – они ложатся на спину, лапки кверху и виляют хвостиками» – цит. по Бушканец 2004: 33; «Все новое и полезное народ ненавидит и презирает» – Чехов 1956: 495; «Россия – громадная равнина, по которой носится лихой человек» – Чехов 1956: 493) и «аксиологический раздрай» Александра Пушкина («Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство») и Алексея Германа («Я не спорю, что русские – народ так себе. Но все-таки я лучше народа не видел» (АиФ 2005, № 49).

В русской лексикографии у имени «патриотической триады» выделяются два основных значения: 1) родина как родная страна – «Родина», «большая родина», родина2; и 2) родина как родная сторона – место рождения, «малая родина», родина1 (см.: Ожегов 1953: 628; Ушаков 2000: 1369; СРЯ 1982, т. 2: 723; БТСРЯ 1998: 1125). Этимологически значение «родина1» первично (ср.: укр. роди́на, блр. родзіна, слвц. rodina, польск. rodzina = «семья») и выступает основой для последующего метафорического переноса на страну гражданства – отечество. В значении «родная страна» слово «родина» впервые встречается у Гаврилы Державина в конце 18 века (см.: Фасмер 2003, т. 3: 491).

Исторически, лексемы «патриотической триады» меняются местами и ведут своеобразный «хоровод»: как уже отмечалось, «родина» в значении «родной страны» появилась где-то в конце 18-го века, «отечество» и «отчизна» в значении «место возникновения чего-либо» употреблялись еще в 19 веке (Евгеньева 2001, т. 2: 380), опросы современных молодых (до 30 лет) носителей русского языка, как будет показано, указывают на исчезновение у лексемы «родина» её первого словарного значения – теперь это только «место рождения, происхождения кого-нибудь». Из ответов тех же респондентов становится ясным, что родина для них – место рождения, которое нужно любить, отечество – государство, которому нужно служить, а отчизна – страна, которую нужно (доблестно) защищать.

В то же самое время «патриотизм» и «любовь к родине», при всей своей синонимичности, в понимании носителей русского языка все-таки разводятся: за первым признается скорее «любовь к Отечеству» как к государственному институту, которую можно воспитать целенаправленными пропагандистскими усилиями, за второй, несмотря на обилие «любовных признаний», остаются лиричность, интимность, «камерность» и «врожденность» – «любовь к родине» невозможно «привить» искусственно – она либо есть, либо её нет. Может быть, отсюда несколько настороженное отношение к патриотизму («Быть патриотом и любить свою родину – совсем не одно и то же. Ведь “патриот” и слово-то непатриотическое, чужое, и понятие убогое, слободское, которым обычно оперировали фельдфебели, прислуга, личные дворяне, выбившиеся “из народа”, городовые, белошвейки и захолустные помещики, едва умеющие читать» – Пьецух 2006: 594), который может быть показным и в котором можно переусердствовать (ср.: ура-патриотизм, казенный и квасной патриотизм), может быть, отсюда едкое замечание М. Е. Салтыкова-Щедрина: «Многие склонны путать понятия: “Отечество” и “Ваше превосходительство”».

Лингвоспецифичность «родины» подчеркивается также существованием в языке её однословного антонима – «чужбины» («чужой, чуждой, чужедальней страны/стороны»), не имеющего, очевидно, адекватных однословных аналогов в современных европейских языках: «После же веселья чужбины, / Радостей суши и моря – / Дайте родной мне кручины! / Дайте родимого горя!» (Бенедиктов); «Все те же мы: нам целый мир чужбина; / Отечество нам Царское село» (Пушкин); «Расставаясь она говорила: / “Не забудь ты меня на чужбине”» (Дальская); «Не повторяй мне имя той, / Которой память – мука жизни, / Как на чужбине песнь отчизны, / Изгнаннику земли родной» (Давыдов). «Сон русского на чужбине» (Глинка) – такая же повторяющаяся тема русской поэзии, как и тоска по родине.

И, наконец, сугубо русской предстает словообразовательная связь «родины» с прилагательным «родной» в значении «свой по рождению, по духу, по привычкам» (см.: Ожегов 1953: 628; Ушаков 2000, т. 3: 1372), выступающим в роли универсального детерминанта предметов «ближнего круга» русского человека – родной дом, родная земля, родной человек, родная страна и пр. (см.: Левонтина 2005: 239–246).

Все это дает вполне определенные основания считать, что концепт «родина» этноспецифичен, «идиоматичен» и передаваем на другие языки лишь частично даже при наличии в последних переводческих аналогов (см.: Сандомирская 2001: 16, 23)

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Схожі:

Монография Волгоград «Парадигма» iconМонография Волгоград «Парадигма» 2010
Специфичность универсального: идея справедливости в лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2010. – 299 с
Монография Волгоград «Парадигма» iconМонография Волгоград «Парадигма» 2011
Что есть человек и что польза его: идея смысла жизни в лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2011. – 203 с
Монография Волгоград «Парадигма» iconЛингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности Коллективная монография Волгоград «Парадигма»
Лингвокультурные типажи: признаки, характеристики, ценности: коллективная монография / под ред. О. А. Дмитриевой. Волгоград: Парадигма,...
Монография Волгоград «Парадигма» iconС. Г. Воркачев
Воркачев С. Г. Оценка и ценность в языке: Избранные работы по испанистике: монография. Волгоград: Парадигма, 2006. 186 с
Монография Волгоград «Парадигма» iconАксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи Сборник научных трудов Волгоград «Парадигма»
Аксиологическая лингвистика: лингвокультурные типажи: Сб науч тр. / Под ред. В. И. Карасика. Волгоград: Парадигма, 2005. – 310 с
Монография Волгоград «Парадигма» iconС. Г. Воркачев правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре Монография
Правды ищи: идея справедливости в русской лингвокультуре: монография. Волгоград: Парадигма, 2009. – 190 с
Монография Волгоград «Парадигма» iconВ. И. Карасик Языковые ключи Волгоград «Парадигма»
Адресуется филологам и широкому кругу исследователей, разрабатывающих основы интегральной науки о человеке
Монография Волгоград «Парадигма» iconАнтология концептов том 2 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» iconАнтология концептов том 1 Волгоград «Парадигма»
В основу книги положены диссертационные исследования, посвященные концептам – сложным ментальным образованиям, воплощенным в различных...
Монография Волгоград «Парадигма» iconС. Г. Воркачев сопоставительная этносемантика
Воркачев С. Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье» (русско-английские параллели): Монография....
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©zavantag.com 2000-2013
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи